Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 5

Об этом Генри тщетно напоминал себе, выходя из лифта и пытаясь удержать на губах улыбку. Если войти с веселым лицом, бог даст, и настроение Уильяма улучшится. Не тут-то было: Генри поставил сумку на пол и наклонился поцеловать друга, а тот уставился на него каменным взглядом. Уильям сидел на стуле возле окна, дожидаясь, пока санитарка перестелит простыни. Смотрел в сторону, словно его единственный друг — батарея под окном.

Все равно уеду, — поклялся самому себе Генри, расставляя цветы в вазе у окна. Развернул кекс, выложил его перед носом Уильяма. Потянулся было помочь санитарке, но вовремя остановился. Она умело подвернула углы, туго натянутая простыня казалась прозрачной. Санитарка помогла Уильяму подняться на ноги, уложила его на кровать, и Генри почудилось, что его друг распростерся на льду.

Сидя в палате, Генри мечтал, чтобы поток медицинского персонала не иссякал, чтобы одна медсестра за другой, санитарка за санитаркой кивали ему, пока он торчит здесь, прикованный к постели Уильяма. Больше всего он боялся остаться с Уильямом наедине: вдруг тому станет плохо. Всякий раз, когда медсестры уходили, а Уильям как-то странно затихал, казалось, что больной уже не дышит, и порой он, Генри, щипал друга за руку, пока его глаза не открывались нехотя, словно у куклы.

Они провели вместе в больничной палате столько часов, что порой им и говорить было не о чем. В тишине Генри мог на досуге обдумать, как на него свалилось это бремя — ухаживать за Уильямом. Это произошло отчасти по умолчанию, отчасти в силу договора, какой заключают между собой одинокие люди, не имеющие родителей и супругов, близких, к кому можно обратиться в час нужды. Но это никак не объясняло, почему жизнь Уильяма до такой степени переплелась с жизнью Генри. Даже для самого Генри дружба с Уильямом оставалась не вполне понятной. Люди, мало их знавшие, принимали эту пару за любовников, но на самом деле отношения Уильяма и Генри всегда были чем-то большим и чем-то меньшим, нежели любовный союз.

Познакомились они случайно.

В тот вечер Генри чуть было не остался дома, но все-таки собрался на прогулку уже за полночь, не находя себе места: тогдашний партнер так и не позвонил. Через пару минут после того, как Генри вошел в «свой» бар, кто-то представил его Уильяму. Генри и раньше обращал внимание на этого человека. Уильям всегда держался особняком, на лице — замкнутое, почти угрожающее выражение волка-одиночки, так что Генри не на шутку удивила его неожиданная приветливость. Они вместе вышли на свежий воздух порадоваться первому теплому вечеру ранней весны. Пили пиво, облокотившись на капот машины, прислушивались к кошачьим воплям, доносившимся из-за решеток женской тюрьмы в дальнем конце улицы, к грубоватым голосам прохожих.

Никогда прежде Генри не удавалось так непринужденно разговориться с незнакомцем. Лишь позже он сообразил, что сам-то с готовностью выложил о себе все, а Уильям почти ничего не сообщил в ответ. Сказал только: мол, работает брокером на бирже и живет поблизости от бара; все подробности его прошлой жизни Генри впоследствии черпал из сплетен общих друзей, преимущественно — у Сьюзен. Но в ту ночь Генри не мог остановиться, рассказывал и рассказывал, стараясь не вспоминать (а дело шло к четырем часам утра), что с утра ему отправляться в университет на другой конец города. Денег на такси у него не было. В такой поздний час ехать на метро опасно, но он все равно продолжал болтать, пока из бара не вышел последний посетитель и на закрытую дверь не опустилась металлическая решетка.

Уильям подмигнул, как бы спрашивая: «Идем?» — и Генри пошел за ним, мимо ряда обветшавших причалов вдоль набережной, мимо закрытых складов и боен, где в укромных уголках пристроились проститутки. Уильям вел себя в этом районе так уверенно, как ни один из знакомых Генри: никого не боялся, не вздрагивал, даже когда они проходили мимо опасных с виду подростков, сбивавшихся в стайки на неосвещенных улицах. Генри с энтузиазмом спешил за новым другом, не зная, куда и зачем его ведут, но не желая расставаться. Уильям околдовал его. Этот мужчина, десятью годами старше, излучал уверенность и легкость, о каких Генри мог только мечтать.

Уильям распахнул дверь в подъезд, Генри последовал за ним. Квартира поразила его роскошью. Большинство приятелей Генри еще учились в колледже, хранили книги в пластмассовых коробках из-под молочных пакетов, вместо стола пристраивали доску на паре ящиков, спали на диване в однокомнатной квартире или на койке в общежитии. Все стены в гостиной Уильяма были увешаны фотографиями. Красный огонек автоответчика светился — сколько сообщений! Этого человека все любили.

Генри был так погружен в учебу, что утратил связь с реальностью. Теперь ему показалось, что Уильяму принадлежит целый мир, интереснейшее прошлое, и всем он готов поделиться. Я хочу стать частью этого, — твердил юноша про себя.

В ту ночь они единственный раз занимались сексом, молча и небрежно, как будто Уильям (так, во всяком случае, подумалось Генри) делал гостю одолжение. Генри не стал объяснять, что не секс привлекает его в новом знакомом. В ту пору Генри либо из вежливости, либо повинуясь желанию шел почти с любым, кто звал. Секс был для него просто отправлением организма, подобно еде, дыханию, сну.

Утром Уильям отвез его в университет. Назавтра позвонил и пригласил вместе поужинать. Последовали и другие приглашения, в том числе — провести выходные в загородном доме на берегу. Так постепенно они все больше сближались, пока Генри незаметно и естественно не превратился в придаток Уильяма.

Теперь уже не припомнить, ждал ли он в свое время от Уильяма большего. С годами Генри перестал ломать себе голову, пытаясь понять, на чем держится их связь. Кроме ближайшей родни, Уильям стал единственной неотъемлемой частью его жизни. И все же скрытность Уильяма, а порой его жесткость пугали Генри, и он задавался вопросом, какая роль отведена ему в этих отношениях.

Уильям никогда не упоминал о родных. На Рождество и День Благодарения он оставался дома, отклоняя любые приглашения. По-видимому, искренне презирал семейный уклад. «Друзья — это и есть семья», — говаривал он, словно такого объяснения было достаточно.

Как все его знакомые, Генри делился с друзьями тайнами, в которые ни за что не решился бы посвятить родителей. Близкие видели только внешнюю сторону его жизни. Мать с отцом приезжали к Генри в университет, останавливались в его квартире, но так ничего и не узнали о коллегах, о трудных учениках, о любимых им книгах и мужчинах. С другой стороны, друзья Генри не понимали, что значит для него семья, что за таинственная нить каждый праздник тянет домой великовозрастного, почти тридцатилетнего сына, какую радость доставляют еженедельные звонки. Хотя разговоры с родителями затрагивали только поверхность его жизни, не проникая вглубь, они укрепляли в Генри уверенность в том, что семья всегда будет для него убежищем, каким бы жалким, каким бы ничтожным он ни стал. У него сложилась своя жизнь, у родителей — своя, но эти два круга каким-то образом пересекались, и Генри твердо знал: вся надежность и уверенность, отпущенные ему в жизни, проистекают из этих неосознанных, неоговоренных уз.

Возможно ли поверить, чтобы Уильям не интересовался судьбой своих родителей, не испытывал даже легкого любопытства в те минуты рассеянности, когда вдруг вспоминаешь друга, забытого десятки лет назад? Но если Генри отваживался задать такой вопрос, Уильям лишь пожимал плечами и выдерживал паузу, а потом менял тему разговора. Генри опасался, что точно так же Уильям вычеркнет из памяти его самого, если однажды он ему не угодит. Человек, который способен вот так оставить всю свою прежнюю жизнь и даже не оглянуться, внушает невольный страх.

Долгое время Генри не принимал на веру слов Уильяма «друзья — это и есть семья». Однако, заболев, Уильям напрямую адресовал эти слова Генри. Теперь он говорил: «Ты — моя семья», и Генри чувствовал себя ответственным за каждую мелочь. Даже оставаясь в одиночестве, он не мог отвлечься от мыслей о Уильяме. Каждым его шагом продолжали управлять невидимые нити, протянувшиеся из больничной палаты — так иным людям кажется, будто их направляет рука Божья. От Уильяма некуда было деться. Генри ежеминутно преследовали врачи, звонившие домой, чтобы согласовать ход лечения, медсестры, шепотом докладывавшие в коридоре, «как мы себя сегодня чувствуем». Правила игры изменились. На медицинской карте Уильяма черным по белому было написано, что ближайшим родственником является Генри.