"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 15

Глава13.

Олдвин пришёл на третий день после нашего возвращения. Я как раз рыхлила грядку с помидорами, когда у калитки послышалось покашливание. Староста стоял, опираясь на посох, и мял в руках край шапки — такого я ещё не видела. Обычно он держался прямо, говорил веско, а тут мялся, как мальчишка. — Верба, — сказал он. — Ты это... можешь посмотреть наше общинное поле? Там овёс не взошёл. Треть поля пустая. Если ничего не сделать — зимой скотину не прокормим. Я вытерла ладони о передник и кивнула. На поле мы пошли вдвоём, оставив Ивена доделывать грядку. Общинное поле лежало за деревней, на пологом холме, открытое всем ветрам. Земля здесь была другая, чем на наших огородах, — более глинистая, плотная, с выходами серой подпочвы. Я прошла вдоль межи, опускаясь на корточки через каждые несколько шагов, запускала пальцы в почву и слушала. Дар отозвался не сразу. Земля была... уставшей. Не больной, не отравленной — просто выжатой. Из года в год одно и то же, без отдыха, без подкормки. Овёс сеяли по овсу, не давая полю ни сезона покоя. — Ей нужен пар, — сказала я, поднимаясь. — Отдать бы это поле под траву на год. Но сейчас не до того — овёс уже посажен, надо спасать что есть. — Что делать? — спросил Олдвин. — Золу и навоз. Много. И дайте мне три дня. Олдвин выделил двух своих сыновей, и мы работали от зари до зари. Я шла по полю босиком, чтобы чувствовать землю каждой клеткой, и там, где я проходила, сыновья старосты разбрасывали золу и перепревший навоз. Я клала ладони на почву и просила её дышать, принимать силу, просыпаться. Не знала я никаких заклинаний — просто говорила с ней, как говорят с уставшим человеком. Иногда мне казалось, что я слышу ответ — не словами, а теплом, которое поднималось из-под ладоней и разливалось по телу. На третий день поле зазеленело. Не всё сразу, но пустые проплешины начали затягиваться робкими ростками овса. Олдвин пришёл, постоял у межи, пожевал губу и сказал: «Серебрушка тебе от деревни. И ещё яйца. И мука, когда урожай соберём». Так я получила первый заказ. Серебрушку я отдала Море, и она долго держала монету на ладони, словно не веря, что такие деньги могут быть у нас. Следующей пришла Берта. Она топталась у калитки и долго не решалась заговорить. — Верба, — сказала она наконец, переминаясь. — Ты это... можешь посмотреть мой огород? У меня репа второй год не родит. Ботва есть, а корня нет. Может, порча? — Не порча, — сказала я, отряхивая ладони. — Пойдём, посмотрим. Огород Берты был классическим образцом истощения. Земля серая, плотная, без единого червя. Я опустилась на корточки, запустила пальцы в почву и прикрыла глаза. Дар отозвался сразу — горечью, кислотой, недостатком всего. Калия нет, азота нет, гумуса нет.— Ты когда последний раз золу вносила? — спросила я. — Золу? — Берта нахмурилась. — А зачем? — Земля кислая. Репа на такой не растёт. Давай так: принесёшь мне корзину золы, я её смешаю с перегноем, заделаем в грядки. И ещё — не сажай репу на одном месте. Чередуй с бобами. — С бобами? — Они азот в землю возвращают. Репе после них хорошо. Берта смотрела на меня с тем же выражением, с каким когда-то Мора смотрела на мыльный корень, — смесь недоверия и отчаянной надежды. Но золу принесла. И перегной. И через неделю её грядки были вскопаны, удобрены и засажены. А ещё через две недели она прибежала с круглой, как шар, репой в руках и сунула мне в ладони горсть медяков. — Это тебе, — выпалила она. — За науку. — Я не просила платы. — А я не спрашивала. Бери. Ты мою семью спасла. Слухи о друидке поползли по деревне. Сначала робко, шёпотом: «У Брана дочка друидка». Потом громче: «Верба-друидка, поле подняла, репу вылечила». Ко мне начали приходить — один за другим, с огородами, с полями, с плодовыми деревьями. У кого-то земля не родила — я определяла кислотность и состав, советовала золу, песок, перегной, севооборот. У кого-то на грядках завелась гниль или плесень — я клала ладони на землю и вытягивала болезнь, чувствуя, как она уходит через пальцы горьким, холодным током. У кого-то чахли яблони — я лечила кору, поила корни, и через неделю ветки наливались завязью. Платили по-разному. Кто-то приносил медяки — три, пять, десять, в зависимости от работы. Кто-то, у кого денег не было, расплачивался яйцами, молоком, мукой. Однажды принесли отрез добротного сукна — за лечение старого сада. Я записывала доходы мысленно, в уме, и к концу месяца у нас набралось почти две серебрушки. По деревенским меркам — целое состояние. Но главное было не в деньгах. Главное — я чувствовала, как растёт дар. С каждым вылеченным полем, с каждым спасённым деревом он становился сильнее. Я уже не просто ощущала состояние земли — я могла на расстоянии почувствовать, где что болит. Могла попросить — и земля отзывалась быстрее, охотнее. А потом случилось то, чего я не ожидала. Однажды вечером, когда я сидела под старой грушей и перебирала семена для следующей посадки, дерево со мной заговорило. Не словами — образами. Чувствами. Я вдруг поняла, что груша помнит времена, когда здесь не было деревни, а только лес. Она помнила засуху десятилетней давности. Помнила молнию, которая ударила в соседнюю яблоню и расщепила её надвое. И она была благодарна мне за то, что я её вылечила. Я сидела, замерев, чувствуя, как по стволу течёт медленная, глубокая жизнь, и не могла вымолвить ни слова.— Бриония, — позвала я мысленно. — М? — фея возникла на моём плече. — Я слышу дерево. Оно... говорит со мной. Бриония подлетела к стволу, приложила крохотную ладошку к коре и долго молчала. — Ну вот, — сказала она наконец. — А ты боялась, что не сможешь. Разговор с деревьями — это третий уровень, Верба. Ты поднялась ещё на ступень. — Третий — это понимание? — спросила я. — Третий — это разговор, — поправила она. — Ты начинаешь слышать не только землю, но и то, что на ней растёт. Деревья, травы, кусты — у них у всех есть голос. Слабый, медленный, но есть. И ты его слышишь. Я сидела под грушей до темноты, слушая, как она шелестит листьями, и понимая, что теперь моя связь с этим миром стала ещё глубже. Работа друида приносила доход, но вместе с доходом пришли и расходы. В середине лета приехал сборщик налогов. Я как раз перебирала травы у сарая, когда у ворот остановилась знакомая телега. Сборщик, уже немолодой, с лицом человека, который давно ничему не удивляется, обошёл наш двор, заглянул в сарай, посчитал петуха и трёх кур, оценил запасы. Потом сел прямо на лавку у калитки, достал кожаную книгу и начал считать. Я стояла и смотрела, как он выводит столбики цифр угольным карандашом, и чувствовала, как внутри всё сжимается. — С вас налог за доход, — сказал он наконец. — Две серебрушки. — Две? — у меня перехватило дыхание. — У вас теперь друид работает, — он пожал плечами. — А друиды получают хорошо. Я по закону беру. Могу и больше насчитать. Я стиснула зубы. Две серебрушки — это почти всё, что мы накопили. Но спорить было нельзя. — Хорошо, — сказала я. — Сейчас принесу. Я отсчитала две серебряные монеты и отдала их сборщику. Он ссыпал их в кошель, кивнул и укатил. Мора, которая стояла в дверях и слышала весь разговор, тихо заплакала. Я подошла к ней и обняла. — Ничего, — сказала я. — Заработаем ещё. Ярмарка скоро. Ярмарка и правда приближалась. Мы готовились к ней основательно, но в этот раз я решила не везти на продажу овощи и травы — их и так хорошо разбирали в деревне. Мы везли отцовы ложки и миски, лапти Ивена, мои травяные сборы. А вот список того, что нужно купить, я составляла долго и тщательно. Меня, как агронома, беспокоило одно важное обстоятельство. Я обошла все окрестные поля, все огороды, все сады — и нигде не видела пшеницы. Рожь была, овёс был, ячмень был. А пшеницы не было. Ни колоска, ни зёрнышка. — Пшеница? — переспросила Мора, когда я спросила. — А что это? — Такого не сажают, — сказал Ивен. — Не растёт тут такое. Я задумалась. Если пшеницы нет в этом мире совсем — это одно. Но если она просто не растёт в наших краях, а где-то растёт, — это другое. Может быть, на ярмарке удастся найти хоть горсть семян на пробу. Может быть, у южных купцов, которые привозят диковинные товары. Может быть, я смогу вырастить её с помощью дара. — На ярмарке, — сказала я, — мы ничего не будем покупать. Кроме самого необходимого. Соль, нитки, гвозди. Всё остальное отложим. Я хочу найти семена. — Какие семена? — спросил Ивен.— Пшеницу. Или что-то похожее. То, что здесь не растёт. — Зачем тебе то, что не растёт? — Чтобы росло, — сказала я. Отец, слушавший наш разговор из своего угла, кивнул. Кажется, он уже привык, что я замахиваюсь на невозможное. За день до отъезда я сидела на плетне и смотрела на огород. Помидоры уже покраснели. Огурцы обвисли с плетня зелёными гирляндами. Капуста наливалась тугими вилками. Всё это было моё — выращенное руками и даром. Но внутри зрело беспокойство. Пшеница. Если я смогу найти и вырастить здесь пшеницу, это изменит всё. Пшеница — это хлеб. Настоящий хлеб, а не лепёшки из ячменной муки. Это солома для крыши. Это зерно на продажу. — Бриония, — позвала я. — М? — фея сидела на верхушке груши и смотрела на закат. — Как ты думаешь, в этом мире есть пшеница? — Откуда я знаю? — фыркнула она. — Я фея, а не ботанический справочник. — Но ты же путешествовала. Видела разные земли. — Видела, — нехотя призналась она. — На юге, за холмами, сеют что-то похожее. Но я не присматривалась. Мне это было неинтересно. — Значит, есть, — сказала я. — Значит, можно найти. Бриония вздохнула. — Ты когда-нибудь перестанешь искать то, чего нет? — Перестану, — пообещала я. — Когда найду. Наутро мы тронулись в путь. Телега была гружена товаром, но теперь мы ехали не только продавать. Мы ехали искать. И я знала — даже если пшеницы не найдётся сейчас, я продолжу поиски. Потому что агроном внутри меня проснулся окончательно и требовал невозможного. А я привыкла давать ему то, что он хочет.