"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 14

Глава 12.

Дома мы оказались на исходе четвёртого дня, когда солнце уже клонилось к лесу, а воздух стал густым и влажным, пахнущим близким вечером. Телега, поскрипывая починенным колесом, вкатилась в Ольховку, и первыми нас заметили дети. Тим вылетел из калитки с криком «Едут! Едут!», Рута побежала следом, путаясь в длинной рубашке, а Лиска, самая степенная, вышла на дорогу и встала, сложив руки на животе, точь-в-точь как Мора. Мора вышла последней. Она вытирала руки о передник и щурилась от низкого солнца, и по её лицу я видела, как тревога сменяется облегчением: все целы, все вернулись. — Принимайте гостей, — сказал Рейн, натягивая вожжи. — И товар. Разбор покупок устроили прямо во дворе, при свете закатного солнца. Сначала выгрузили инструменты — лопату, серп, мотыгу. Мора потрогала лезвие лопаты пальцем и уважительно покачала головой. Потом пошли горшки, соль, гвозди, новая сеть для рыбы. А потом я достала ткань. Это был простой серый лён — некрашеный, но добротный, плотный на ощупь, с ровным переплетением нитей. Я развернула отрезы и разложила их на чистой мешковине. Четыре медяка за три отреза — целое богатство. — Это на рубахи, — сказала я. — Тебе, Мора. Ивену. И мне. — А мне? — тут же спросил Тим. — Тебе пока из старой перешьём, — ответила я. — Ты растёшь быстро. А вот это... — я достала из свёртка шерстяную безрукавку для отца, тёплую, тёмно-коричневую, с простой застёжкой на костяную пуговицу. — Это тебе, отец. Чтоб спина не мёрзла. Отец взял безрукавку в руки, провёл ладонью по шерсти и ничего не сказал. Но я видела, как дрогнул уголок его рта. Потом я развернула шаль — синюю, с вышитыми по краю белыми цветами. Мора ахнула, прижала шаль к груди и вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам.— Это ж серебра стоит, — прошептала она. — Два медяка, — сказала я. — Врёшь. — Честное слово. Я не торговалась, так что, может, переплатила. Но она твоя. Мора закуталась в шаль и долго сидела так, гладя вышивку кончиками пальцев. Синяя шаль на сером платье выглядела как клочок неба, упавший на пасмурную землю. На следующий день я вышла в огород. Он встретил меня зеленью — репа налилась, горох оплёл плетень, лук стоял ровными рядами. Но вместе с культурными растениями, как всегда, лезли сорняки. Я наклонилась, чтобы выдернуть мокрицу, и вдруг заметила странное: сорняки были чахлые. Те, что росли ближе к центру грядок, желтели и сохли, словно им не хватало сил пробиться. А культурные растения, наоборот, стояли крепкие, зелёные, лоснящиеся. — Бриония, — позвала я мысленно. — Это дар? — А ты как думаешь? — отозвалась фея. Она сидела на верхушке плетня и болтала ногами. — Твоя магия теперь работает постоянно. Земля под тобой оживает, и сорнякам на ней неуютно. Они слабеют, а то, что ты посадила, прёт. Я прошла вдоль грядок, касаясь листьев кончиками пальцев. Репа отзывалась теплом и сытостью. Горох — радостным покалыванием. Лук — острой, бодрой зеленью. Я чувствовала их всех, как чувствуют детей: кто-то хочет пить, кому-то нужно больше солнца, а кто-то уже готов к сбору. В тот же день мы посадили новые семена — те, что я выменяла на ярмарке. Помидоры, огурцы, капуста. Я подготовила грядки тщательно: взрыхлила землю новой лопатой, смешала с золой и лесным перегноем, пролила тёплой водой, уложила семена в бороздки и накрыла ладонями. «Растите», — прошептала я. Земля отозвалась теплом. Вечером того же дня Ивен взял сеть и пошёл к ручью. Тим, разумеется, увязался за ним. Вернулись они через час — мокрые, злые и без единой рыбы. — Не работает, — буркнул Ивен, швыряя сеть на лавку. — Я её и так, и этак. Ничего. Я взяла сеть в руки. Она была спутана, кое-где затянута узлами, а поплавки привязаны не с той стороны. — Ты вообще знаешь, как сеть забрасывать? — спросила я. — А чего там знать? Кидай и всё. — Понятно, — сказала я. — Значит, нужен учитель.На следующий день я обошла деревню и нашла того, кто знал толк в рыбной ловле. Старый Гарм — сухой, жилистый старик с обветренным лицом и руками, похожими на корни сосны. Он жил один у реки и, говорили, мог поймать рыбу голыми руками. Я предложила ему два медяка за урок для Ивена. Он пожевал губу, подумал и согласился за один — видимо, из уважения к отцу. Ивен ходил к Гарму три дня. Возвращался мокрый, усталый, но довольный. На четвёртый день он принёс связку из пяти плотвичек и одного небольшого окуня. На пятый — семь плотвичек и двух окуней. На шестой — целый кукан рыбы, включая большого леща, которого он нёс перед собой как знамя. — Научился, — сказал он коротко и положил рыбу на стол. С тех пор рыбалка стала его обязанностью. Каждые два-три дня он уходил к реке, ставил сеть, а возвращался с уловом. Рыбу чистили, потрошили и либо варили уху, либо солили впрок — благо соль у нас теперь была. Уха стала почти ежедневным блюдом, и лица у детей округлились, а Тим перестал быть похожим на воробья с торчащими ключицами. — Почему мы раньше рыбу не ловили? — спросил Ивен как-то вечером, отставляя миску. — Сети не было, — сказала Мора. — И никто не умел. — И учителя не было, — добавила я. — А теперь есть. Ивен кивнул, и мне показалось, что он чуть выпрямил спину. Кажется, ему нравилось быть кормильцем. Где-то на третий день после возвращения я заметила старые деревья за домом. Раньше я не обращала на них внимания — два корявых ствола с редкой, больной листвой росли у заднего плетня, и я думала, что это просто часть леса. Но когда я подошла ближе, то разглядела: груша и яблоня. Старые, измученные, с растрескавшейся корой и мхом на ветвях, они стояли здесь, наверное, ещё до того, как семья въехала в этот дом. И они умирали. Я подошла к груше и положила ладони на ствол. Кора была шершавая, холодная, но внутри — я почувствовала это — ещё теплилась жизнь. Слабая, едва уловимая. Дар потянулся к ней сам, без моей команды. Тепло из ладоней перетекло в дерево, и я ощутила, как внутри ствола что-то сдвинулось — как будто корни вздохнули. Я лечила их три дня. Приходила утром и вечером, клала руки на стволы, просила землю помочь. Бриония сидела на плетне и не мешала. А на четвёртый день я увидела, что на ветках появились завязи. Мелкие, зелёные, твёрдые как камешки — но их было много. Очень много. — Плоды будут, — сказала я Море, вернувшись в дом. — Да ну? — она выглянула в окно. — С этих доходяг? — С этих доходяг.Через неделю ветки обвисли под тяжестью мелких зелёных яблок и груш. Плоды были ещё незрелые, кислые на вид, но их было много — больше, чем можно было ожидать от таких старых деревьев. Тим уже поглядывал на них с вожделением, а я думала о том, что осенью у нас будут сушёные фрукты. И, может быть, даже варенье. Петух тем временем осваивался и наглел с каждым днём. Его новое оперение переливалось на солнце золотом и медью, гребень алел как флаг, и сам он, кажется, считал себя царём Ольховки. Он будил всю деревню. Не только наш дом — всю деревню. Соседи ворчали, Берта грозилась подать жалобу старосте, а староста, тот самый Олдвин, которого я вылечила, только смеялся: «Такого петуха у нас ещё не было. Пусть орёт. Значит, деревня живая». Но Мора была другого мнения. На пятое утро, когда петух заорал в четыре часа, она села на топчане, обхватила голову руками и сказала только одно слово: «Суп». Я поняла, что пора действовать. — Бриония, — позвала я, выйдя во двор. — Есть идеи? — Ты хочешь, чтобы он замолчал? — уточнила фея, которая сидела на плетне и смотрела, как петух гоняет соседских кур. — Не замолчал. Просто орал... потише. Или попозже. Или хотя бы не так долго. Бриония задумчиво почесала подбородок. — Можно попробовать заговорить ему перья. Не вырастить, а успокоить. Это как с растениями, только наоборот: ты не усиливаешь рост, а успокаиваешь. Но я не уверена, что это сработает. Петухи вообще упрямые. — Он не упрямый, — возразила я. — Он харизматичный. Ты сама говорила. — Я говорила о старом петухе, — фыркнула Бриония. — А этот, который сейчас, — наглый. Я подошла к петуху, взяла его на руки и закрыла глаза. Он замер, привыкший уже к моим прикосновениям. Я погладила его по спине, провела ладонью по золотистым перьям и тихо попросила: «Пой потише. Пожалуйста. Хотя бы до рассвета. Хотя бы не так громко». Тепло из ладони перетекло в птицу — мягкое, успокаивающее, как вечерний свет. Петух моргнул, клюнул меня в палец (совсем не больно) и спрыгнул на землю. На следующее утро он заорал в шесть. Не в четыре. Не в пять. В шесть. И орал он теперь короче — не пять вдохов, а два. Соседи вышли на крыльцо, прислушались и зааплодировали. Берта прислала нам горшочек сливок — «за тишину».Мора убрала половник. — Ну вот, — сказала я, глядя на петуха. — А ты хотела суп. Петух, словно поняв, что речь о нём, расправил золотистые перья и издал короткое, почти мелодичное «кукареку». Как будто говорил: «Я ещё могу. Но я добрый. Я терплю». Вечером, когда все улеглись, Бриония сидела у меня на плече и перебирала крылья. — Ты поняла, что сделала? — спросила она. — Успокоила петуха. — Ты применила дар к птице. Уже второй раз. И оба раза сработало. Твой дар растёт. — Я просто хотела спасти птицу, — сказала я. —Чтобы его не сварили. Бриония засмеялась тонко, переливчато, как колокольчик. — Вот так и становятся друидами. Не ради славы, а ради того, чтобы не сварили. Я усмехнулась, закуталась в одеяло и закрыла глаза. За окном, на плетне, сидел золотистый петух и смотрел на звёзды. Может, он тоже был доволен. А может, просто ждал шести утра — чтобы заорать во всю мощь своих новых, успокоенных перьев. Но теперь это будет в шесть. И коротко. И, наверное, даже красиво.