"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 16

Глава 14.

Вторая ярмарка встретила нас знакомым шумом и гомоном, но теперь я смотрела на неё другими глазами. Не как новичок, оглушённый многолюдьем, а как человек, который знает, зачем приехал. Мы снова заняли место под старым дубом у колодца — оно словно ждало нас. Ивен спрыгнул первым и начал распрягать коня. Отец раскладывал на телеге свой товар — ложки, миски, свистульки. Я доставала травяные сборы, связки сушёных грибов, мешочки с ягодами. Но главным товаром в этот раз была рыба. Ивен возился с ней последние два дня перед отъездом: солил, заворачивал в чистую мешковину, перекладывал крапивой, чтобы не испортилась в дороге. Лещи, плотвички, окуни, три больших щуки, которых он выловил в омуте и страшно гордился. Рыбу он уложил в плетёную корзину с крышкой и теперь бережно выставил на край телеги. — Почем думаешь продавать? — спросил он меня тихо, когда первые покупатели начали подходить. — Щук — по медяку, — сказала я. — Лещей — два за медяк. Мелочь — пучками, три пучка за медяк. Ивен кивнул и начал разворачивать рыбу, показывая товар лицом. Рыба у него была отборная, и я заметила, как у проходящей мимо хозяйки загорелись глаза. Через полчаса он продал первую щуку. Ещё через час — половину лещей. К полудню корзина опустела почти наполовину, а в нашей плошке прибавилось медяков. Остальной товар тоже шёл хорошо. Травяные сборы разбирали быстро — слава о них, кажется, разнеслась ещё с прошлой ярмарки. Лапти Ивена ушли за первые два часа. Ложки и миски отца покупали не спеша, но уверенно. А я тем временем отправилась в обход рядов. Сначала я просто смотрела. Ткани — шерсть, лён, даже тонкая южная холстина с цветной вышивкой. Посуда — глиняная, деревянная, даже несколько медных мисок. Инструмент — косы, серпы, топоры, молотки. Скотина — куры, утки, козы, овцы, даже несколько лошадей в загоне у конного ряда. Пряности в маленьких глиняных горшочках. Книги — я замерла у лотка со старыми фолиантами, но быстро отошла: грамотных в нашей семье не было, кроме меня. Украшения из меди и серебра. Игрушки. Обувь — настоящие сапоги из дублёной кожи. Но меня тянуло к семенам. Я обошла весь семенной ряд, заглянула в каждый мешочек. Рожь, овёс, ячмень — всё то же, что и всегда. Лён, конопля, горох, бобы. Репа, редька, морковь, свёкла — последнюю я видела здесь впервые. И нигде, ни в одном мешочке, ни в одной коробочке, не было того, что я искала. Пшеницы не было. Я уже собиралась уходить, когда заметила в дальнем конце ряда маленький лоток, которого не видела раньше. За ним сидел старик с тёмным, обветренным лицом и руками, похожими на корни дуба. Одет он был в чужую, южную одежду — длинную, светлую, с вышивкой по вороту. Лоток его был уставлен крохотными глиняными горшочками с крышками.— Что продаёшь? — спросила я, подходя. — Семена, — ответил он с лёгким акцентом. — Из южных земель. Таких здесь не найдёшь. Я открыла первый горшочек. Мелкие чёрные семена, похожие на маковые, но не мак. Я коснулась их пальцем, и дар отозвался теплом и образом: длинная лиана, крупные листья, мохнатые плоды. Киви. У меня перехватило дыхание. — Это что? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Южный фрукт, — ответил старик. — У нас зовут «зелёное яйцо». Растёт на лиане, любит тепло и влагу. Здесь не вырастет. — Вырастет, — сказала я. Я открыла второй горшочек. Семена покрупнее, желтоватые, овальные. Дар показал мне огромные листья, гроздья плодов с толстой жёлтой кожурой. Бананы. Третий — крохотные косточки, из которых вырастало дерево с блестящими листьями и оранжевыми плодами. Апельсины. Четвёртый — что-то, чего я вообще не узнала: мелкие семена, похожие на пыль, и дар молчал, не в силах опознать растение. — Сколько за всё? — спросила я. Старик посмотрел на меня внимательно и назвал цену. Серебрушка. Я не торговалась. Отдала деньги, забрала горшочки и пошла к телеге, чувствуя, как колотится сердце. Киви. Бананы. Апельсины. В этом мире, где не знали даже пшеницы. Я шла обратно, прижимая горшочки к груди, когда меня окликнули. — Верба! Верба из Ольховки! Я обернулась. Ко мне спешил человек — немолодой, в добротной одежде, с лицом, которое показалось мне знакомым. Он запыхался, тёр лоб рукавом и явно искал меня по всей ярмарке. — Ты — друидка? Та, что поле Олдвину подняла? — Я, — сказала я осторожно. — Слава о тебе аж до Калиновки дошла, — выпалил он. — У нас поле с овсом гибнет. Половина уж желтеть начала. Мы и золу сыпали, и навоз возили — ничего не помогает. Заплатим хорошо. Две серебрушки, если поднимешь. А если нет — хоть что-то сделай, мы заплатим, сколько сможем. Две серебрушки. Это была цена лошади. Или телеги. Или годового запаса соли. — Далеко твоя Калиновка? — спросила я. — День пути на восток. Я завтра еду обратно, могу проводить. Я переглянулась с Ивеном, который как раз подошёл к телеге с очередной связкой проданной рыбы. Он услышал разговор и поднял брови. Я кивнула.— После ярмарки, — сказала я. — Как товар продадим — поеду. Человек из Калиновки поклонился и исчез в толпе. А я стояла, сжимая горшочки с экзотическими семенами, и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Моя слава разнеслась дальше, чем я думала. И за неё готовы платить настоящие деньги. К вечеру второго дня мы продали почти всё. Рыба ушла полностью. Травяные сборы тоже. Лапти и ложки разобрали. В плошке звенело почти три серебрушки — вдвое больше, чем в прошлый раз. А впереди ещё был заказ из Калиновки, который обещал принести ещё две. И тогда я пошла за покупками. Первым делом — одежда. Мы с Морой и Лиской пошли в тканевый ряд, и там я оторвалась по-настоящему. Море — новое платье, простое, но из добротной синей шерсти, с вышивкой по вороту. И ещё одно, летнее, из светлого льна — она такого никогда не носила. Младшей Руте — тёплое платьице, зелёное, с деревянными пуговками. Отцу — новую рубаху из мягкого льна и шерстяные штаны. Ивену — рубаху попроще и куртку из дублёной кожи, чтобы не мёрз на рыбалке. Тиму — штаны и рубаху, а то его одежда трещала по швам. Себе я взяла два платья: одно повседневное, серое с красной тесьмой по подолу, и одно выходное, тёмно-зелёное, с длинными рукавами и шнуровкой на груди. Никогда в жизни — ни в прошлой, ни в этой — я не носила ничего красивее. Потом — посуда. Мы купили три глиняных горшка для хранения зерна, большой чугунок для ухи, шесть мисок (а то у нас на всех не хватало) и деревянные ложки (отцовы мы продавали, а свои протёрлись). Я нашла даже маленький медный котелок — для травяных отваров. Потом — инструмент. Ещё одна лопата, запасной серп, молоток, стамеска для отца, гвозди, крючки для рыбной снасти. А потом я пошла в конный ряд. Лошадей я не выбирала никогда — в прошлой жизни у меня были права на трактор, а не на коня. Но рядом был Рейн, который снова поехал с нами, и он помог. Мы выбрали молодую кобылу — гнедую, смирную, с добрыми глазами и крепкими бабками. Телегу купили тут же, у тележного мастера: новую, с железными осями и высокими бортами. Упряжь взяли кожаную, добротную — Рейн сказал, что такой на несколько лет хватит.Козу я нашла в скотном ряду. Молодая, белая, с розовым выменем и нахальной мордой. Она тут же попыталась сжевать край моего нового платья, и я поняла, что характер у неё будет тот ещё. Но молоко у неё обещали жирное. Кур купили трёх — белых, пушистых, совершенно не похожих на нашего гордого петуха. Он теперь стоял в клетке на новой телеге и смотрел на них с выражением крайнего достоинства, словно говоря: «Наконец-то. Достойная свита». Когда всё было погружено и пересчитано, у нас осталось серебрушка и несколько медяков. Это было честно заработанное, трудовое серебро — и оно ещё звенело в нашей плошке, обещая новую ярмарку и новые покупки. А впереди была Калиновка и две серебрушки за поле. На обратном пути я сидела на передке новой телеги, слушала, как скрипят колёса, и перебирала в руках глиняный горшочек с семенами киви. Южные. Теплолюбивые. Чужие этому миру. Но у меня был дар. И я собиралась его применить. — Бриония, — позвала я мысленно. — М? — фея сидела на плече и расчёсывала крылья. — Как ты думаешь, из них что-нибудь вырастет? — Из чего? Из этих пылинок? — она заглянула в горшочек. — Если ты посадишь их в землю и будешь греть своим даром — может, и вырастет. Но это будет непросто. Они чужие. Земля их не знает. — Земля узнает, — сказала я. — Я ей помогу. Телега катилась по дороге. Солнце садилось за лес, и небо на западе горело золотом и алым. Где-то там, позади, оставалась ярмарка. А впереди нас ждала Ольховка — с новым огородом, новой скотиной, новой телегой и новыми надеждами. А ещё — Калиновка, куда мы свернём через день. И с семенами, которые не должны были вырасти в этом климате. Но вырастут. Я знала.