Сезон зверя - Фёдоров Владимир Николаевич - Страница 53

С каждым днем обычно замкнутый в лагере Диметил становился с ней все более общительным и открытым, пытался выстраивать работу в маршруте так, чтобы она, Верка, получила максимальную пользу, увидела и услышала то, чего пока не знала. Не забывал брать с собой и фотоаппарат, чтобы в самых эффектных точках маршрута обязательно сделать ее снимок. Верка против этого не возражала и не скромничала, она знала, что хорошо получается на фотографиях, а привезти с собой в Иркутск или на Брянщину свидетельства ее работы в таких экзотических местах было бы очень здорово. Тем более что Вадим пообещал сразу же по приезде в Северомайск напечатать все фотографии и вручить ей перед вылетом в Якутск. Конечно, он начал питать в душе по отношению к ней какие-то тайные надежды, но никак их не демонстрировал, несмотря на настойчивые советы Белявского. А Верка относилась к нему с симпатией и уважением, с какими могут относиться к более старшему, опытному и умному товарищу. Она и не подозревала о существовании «заговора» Белявского, поскольку просто не могла себе этого представить. Еще в вертолете Верка однозначно определилась, что Вадим не герой ее романа и, наверное, не сможет им стать ни при каких обстоятельствах.

Тем не менее ей очень нравилось с ним работать, она каждый день шла в маршрут с удовольствием, словно на лекцию самого любимого преподавателя, и чувствовала, как, расширяя небольшие по объему и в общем-то поверхностные техникумовские знания, мозг ее постепенно наполняют полноценные представления о живой и увлекательной науке о Земле. В какой-то момент она поймала себя на том, что, кажется, увлеклась этими долгими геологическими беседами и походно-полевыми лекциями Вадима не меньше, чем когда-то романами Ефремова, а потом мистическими версиями Зденека. И даже сама тайна Тамерлана уже так остро не волновала ее.

Видимо, почувствовав, что острая волна неприязни со стороны Верки как-то помягчела, угрюмый шурфовщик тоже изменил свое отношение к ней. Верка это видела. Он стал называть ее уважительно Васильевной, а когда они с Диметилом появлялись на канавах, первым прекращал работу и шел ставить чайник. Обязательно открывал и новую банку сгущенки, которую, все знали, она любила. Чаще и чаще Верке приходило в голову, что никакой он не оборотень, этот Тамерлан, а просто очерствевший в тайге, нелюдимый, грубый, пьющий сырую кровь, по-своему несчастный, неприкаянный человек, на которого так и не нашлось на свете доброго сердца. А в последние дни Верка раза два поймала на себе такие горестные его взгляды, что в душе ее ворохнулось что-то похожее то ли на жалость, то ли на сочувствие. Во всяком случае, желание устраивать за ним слежку в полнолуние у нее пропало.

Заблудиться в пойменном лесу, что был шириной не больше километра и тянулся зеленой полосой между речкой Тыры и горами, наверное, никто не смог бы даже специально. Верка поняла, что она просто проскочила мимо зимовья Афанасия, не заметив его, ушла вниз по реке дальше положенного места. Паниковать по этому поводу не стоило: сейчас она чуток отдохнет, повернет назад и будет впредь повнимательней. Жаль только, время потеряла, смеркается уже.

Посидев минуты три на стволе подгнившего и сваленного ветром толстого тополя, Верка энергично поднялась и широко, решительно шагнула на взгорок. Но привычно пружинящий под ногами дерн на этот раз вдруг куда-то ушел, нога провалилась под землю до середины голени, неловко изогнулась в щиколотке и выстрелила оттуда болью вдоль всего тела. Выдернув болотник из обвалившейся лисьей норы, вход в которую она лишь теперь заметила, Верка заохала и опустилась обратно на тополь.

«Только этого сейчас не хватало! Черт бы побрал эту яму проклятую!»

Когда боль как будто утихла, Верка потихоньку поднялась и попробовала осторожно наступить на ушибленную ногу, но тут же, словно пронзенная электрическим разрядом, шлепнулась назад. «О-отлично, Вера Васильевна, – протянула она, злясь на себя, – схлопотала растяженьице. Так тебе и надо, меньше следовало рот разевать!.. Теперь будешь до утра здесь куковать, если не больше, пока не найдут. Покричать Афанасию?.. Да услышит ли, неизвестно же, насколько от него упорола!.. И все равно надо попробовать…» Она сложила ладони рупором, направила их в сторону предполагаемого зимовья и выплеснула во всю силу легких:

– А-фа-на-сий! Сю-да! Сю-да! По-мо-ги-и-те!

Эхо, заметавшись между деревьями, понесло крик по лесу и где-то далеко-далеко погасило в распадке. Верка прислушалась: в ответ лишь негромко зашумела на перекатах речка да совсем рядом пропищал перепуганный бурундук.

«Не слышит…»

И вдруг ее осенило: «Наган! У меня же есть наган. Выстрелить!..» Верка достала из кобуры револьвер, отвела его подальше в сторону, направила ствол вверх и потянула спуск. Но вместо грохота раздался лишь негромкий металлический щелчок. «Осечка!» – сообразила она и нажала еще раз. «Чок!» – раздалось снова. Занервничав, Верка стала дергать курок раз за разом, но ни один из семи патронов, сидящих в барабане, не разразился выстрелом. «Это что, они какой-то бракованный наган мне всучили?! Нет же, я с Диметилом сама из него стреляла… Патроны холостые подсунули?! Ну, начальнички!.. А если медведь?!»

От последней мысли ей стало нехорошо, губы сами как-то невольно и мелко задрожали. Она мысленно увидела себя со стороны в недобром и хмуром вечернем лесу – одинокую, потерявшуюся, беспомощную. Верка потихоньку всхлипнула. Горячая капля обожгла ладошку.

Сумерки медленно, но безжалостно сгущались, хотя, конечно, в эту пору они не должны были достичь августовской черноты. Да и яркий плафон полной луны, поднимавшейся над вершинами деревьев, не давал лесу погрузиться во мрак. Тем не менее от дневного чувства счастливого единения с природой и собственной уверенности не осталось и следа.

«Зачем я сюда потащилась? – Верка размазывала слезы по щекам. – Видите ли, захотелось дурочке посмотреть, как настоящие охотники живут. Рыбку в сетях посмотреть захотелось!.. Вот и поймала теперь рыбину. Жуй ее до утра! Трясись на этом дереве!.. Спички – и те вместе с полевой сумкой в лагере оставила, таежница сопливая!..»

А начиналось все так заманчиво. Сегодня в обед, когда Афанасий привез взрывчатку на канавы и, попив с ними чайку, готовился в обратный путь, Верка полушутливо к нему обратилась:

– Дядя Афоня, а почему вы никогда к себе в гости нас не приглашаете, свой дворец не показываете?

– Почему не приглашаю? – несколько смутился Афанасий, – сегодня приглашаю. Приходи, однако, вечером. Сетки проверять будем, пить чай будем, разговаривать будем. Избушка тепло, второй нара есть, второй спальник есть. Утром на коне назад привезу. Приходи, однако.

– А может, точно? – загорелась она. Опять поманило любопытство и студенческое тщеславие: не каждая может похвалиться, что у якутского промысловика в зимовье гостила, ленков да хариусов собственными руками ловила.

– Сходи-сходи, любительница путешествий, – добродушно разрешил Белявский. – Туда три километра пробежишься, а обратно с комфортом приедешь. Но одну не пущу. Чтоб не переживать потом, пусть вон Вадим тебя проводит.

– Если надо, конечно… – с готовностью отозвался Вадим, молча отбиравший со дна канавы образцы.

– Надо-надо! – строго подтвердил Белявский и уже с другой интонацией, заговорщически глянув на Диметила, добавил: – Да можете там вместе и заночевать.

– Ну это… – Вадим в очередной раз покраснел. – У меня не получится… на вечер много работы. Я только провожу – и назад…

– Дело хозяйское, – усмехнулся Белявский, – но карабин с собой возьми.

Когда они вечером отошли от палаток с километр, Верка, пожалев ноги подневольного провожатого, прямо-таки заставила его вернуться в лагерь, убедив, что дальше прекрасно доберется до Афанасия сама. А в случае чего у нее есть наган и спички.

И вот теперь она сидит на этом проклятом тополе…

Где-то далеко хрустнула ветка, потом еще раз – поближе. Веркино сердце счастливо колыхнулось: «Афанасий! Услышал!» И она прокричала радостно: