Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 4

На въезде в Спринг-Лейк дорога превращается в узкую полосу между бело-зелеными рядами ив. Лейк-Комо с его простенькими домиками в стиле ранчо и яркими пластмассовыми детскими горками остался позади, нас встречают роскошные особняки Спринг-Лейка, где на ухоженных газонах стоят бронзовые статуи. Дядя Луи прибавляет скорость, чтобы успеть на встречу, а я высовываюсь в окно и вдыхаю свежий запах высоких кедров и пихт.

Мы заезжаем на парковку у церкви Святой Екатерины. Собор в стиле «бозар» и молитвенный сад, достойный семейства Медичи, будто чудесным образом перенесли в Нью-Джерси из самой Флоренции. Полированный белый мрамор, резные шпили и величественно возвышающаяся над озером колокольня — итальянское Возрождение во всей красе. Уже десятки лет именно в этой церкви крестили, женили и хоронили представителей семейств Каподимонте и Баратта.

Выйдя из машины, я пытаюсь расшевелить затекшее тело. Дядя Луи тоже принимается вращать плечами.

— Ай!

— Если болит, не надо.

— Да скоро все заболит. Мне ведь семьдесят три.

— Каждое утро напоминаешь.

— Потому что сам не верю. Еще вчера я был молод и полон сил. Даже рубашку не приходилось надевать. Можно было выйти в одном подгузнике, и то прохожие восхищались.

— Остается только позавидовать.

— Без шуток, я был сложен как статуя Давида, только не такой высокий. А теперь что? Иссох весь.

— Ты еще не старый.

— Посмотрим правде в глаза: чтобы измерить остаток моей жизни, хватит таймера для варки яиц. А то и с запасом. Я мало что еще успею. Это вызывает два вида эмоций — либо парализующее отчаяние, либо побуждение скорее действовать. Вот я и думаю постоянно: что будет с нашим столетним семейным бизнесом? Что ждет «Мрамор и камень Каподимонте»?

У меня аж сердце сжимается. Ну вот. Работа — единственное, ради чего я встаю по утрам. Не знаю, как жить, если ее не будет.

— Ты решил продать фирму?

— Мое дело должно достаться тому, кто им живет. Я не продавать собираюсь, а позаботиться о будущем фирмы. Ты должна быть готова взять бразды правления в свои руки, когда я перестану справляться.

— Я?

Дядя Луи оглядывается по сторонам:

— А здесь есть кто-то еще? Ты, конечно же. Только ты. Но сперва нужно составить представление об общей картине. Увидеть каменоломни Италии. Разве можно управлять нашей фирмой, не зная ничего о добыче каррарского мрамора? Так что давай съездим. Согласна?

Дядя Луи приглашает меня в Италию так буднично, словно мы собираемся в Пассейик за мраморной раковиной.

У меня нет слов. Утром я и подумать не могла, что меня ждет такой разговор. Знала бы, оделась бы понаряднее.

И тут — illuminata! Оранжево-розовые лучи осеннего солнца заливают ступени церкви. Неужели мне и правда явилось чудо? Не иначе. Я всю жизнь стремилась попасть в Италию, но что-то постоянно мешало. На поездку по обмену не хватило денег, хоть я и изучала в университете итальянскую культуру и проходила по баллам. Медовый месяц на Амальфийском побережье забраковал Бобби под предлогом, что в Лас-Вегасе будет веселее. Я думала было поехать с группой, но ведь мне интересны деревни моих предков, а не туристические места. А в одиночку попросту боязно. Приключения героини Кэтрин Хепбёрн в фильме «Лето» или Джеймса Бонда в «Казино „Рояль“» не внушают оптимизма. Дядя Луи считывает мой страх.

— Подумай, Джесс. Я не жду ответа прямо сейчас.

Но теперь я боюсь только того, что поездка в Италию почему-нибудь сорвется.

— Я всеми руками за, дядя Луи! Едем! Едем! Едем!

— Хорошо, хорошо, понял. Съездим, освоишься, поработаешь с тамошними парнями и решишь, как дальше быть с фирмой. Пошли за это помолимся! — полушутливо добавляет дядя Луи, открывая бронзовую дверь церкви.

3. Прошутто, инжир, где жить

Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание — одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.

Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.

Главное украшение церкви — фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение — торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.

Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.

— Опять плачешь, что ли? — с ноткой укора спрашивает дядя Луи.

Я спешно утираю слезы.

— Поверить не могу, что мы поедем в Италию.

Дядя Луи протягивает мне платок.

— Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.

— Так и есть. Просто рада новостям.

— Италия лечит все. — Дядя Луи смотрит на часы: — Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.

— Еще папа должен подойти. — Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.

Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.

— Я приехал пораньше, — поясняет он, — решил исповедаться.

— Любопытно, — замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. — И как прошло?

— На душе полегчало, — говорит отец, соединяя руки для молитвы.

— Думаешь, и мне сходить?

— Не помешает.

— Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне simpatico! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, — с грустью отмечает дядя, — итальянцы закончились.

— Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, — оптимистично возражает папа. — Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.

Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл — такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.

Дядя Луи поднимается со скамьи:

— Так что случилось, падре?

Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.

— Купель протекает.

Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.

— Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.

— Точно такую же? — тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.