Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 5

— Один в один. Джо, что по твоей части? — обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.

— Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.

— Что не покроет страховка, то с меня, — заверяет дядя Луи.

Отец Белейниш лучится благодарностью.

— Епископ обрадуется.

— Все ради счастья епископа, — отвечает дядя.

Двери церкви резко распахиваются, и высокое полуденное солнце врывается внутрь огненным шаром, заставляя неф, алтарь и нишу за ним пылать. Сощурившись, я вглядываюсь в идущих в потоке света. Их четверо, все мужчины. Шагают дружно, будто музыканты к сцене. Когда глаза привыкают, я узнаю своего бывшего мужа Бобби и трех его работников в фирменных фартуках мясной лавки Биланчи. Ребята несут не гитары и микрофоны, а ящики вина, бокалы и тарелки — видимо, для какого-то мероприятия, потому что замыкает шествие ветеран мясной индустрии весельчак Пичи с огромным подносом.

— Прошу прощения, — подает голос папа, — сегодня у нас собрание «Рыцарей Колумба».

— Съестные негодники! — восклицает дядя Луи. — Вино как воду хлестать собрались.

Священник вознаграждает дядю слабой улыбкой. Папа встречается глазами с Бобби, тот переводит взгляд на дядю Луи, а потом все вдруг таращатся на меня. Обычная манера поведения в маленьком городе: оценить реакцию, перед тем как проявить вежливость по отношению к моему бывшему.

Бобби Биланча накачан и широкоплеч, ведь он ворочает говяжьи полутуши и филигранно разделывает их по схеме для весьма прибыльной продажи. Высоким ростом и рельефной мускулатурой мой бывший муж напоминает статую святого Михаила в нише придела, и не сказать даже, что после развода Бобби себя запустил — совсем наоборот. Могучие бицепсы так и выпирают из-под рукавов футболки, словно поддутые велосипедным насосом. Лицо не менее прекрасно, чем тело: у Бобби ярко-синие глаза, черные волосы, прямой ирландский нос и чувственные итальянские губы.

— Привет, Джесс.

Когда Бобби нервничает, он вытягивается и выпячивает грудь, становясь похожим на воздушный шарик в процессе скручивания в собачку.

— Привет, Бобби. Ничего себе поднос.

— Их вообще два. Много нарезки. Ты еще у родителей?

— Ага.

— А я купил дом, — говорит он полушепотом, будто исповедуется. — На старом месте все напоминало о тебе.

Любопытно, что мой бывший муж все-таки переехал из съемной односпальной квартиры в свое жилье. Пока мы были женаты, он не торопился приобретать недвижимость. «Заныкаем денежек, отложим на дом», — говорил Бобби. Видать, уже заныкал достаточно, чтобы хватило на первый взнос.

— Розочки из прошутто с инжиром и капиколой, твои любимые, — с улыбкой замечает Пичи. — Куда поставить мясные тарелки, падре?

— Я покажу.

Бобби уходит за священником, а я легонько машу рукой на прощанье и смотрю, как мясники хвостиком тянутся за ним через ризницу в зал для собраний.

Дядя Луи поворачивается на каблуках и смотрит на меня:

— Бобби мы не ждали.

— Я бы все равно столкнулась с ним рано или поздно.

— Но чтоб прямо на месте преступления?.. — Дядя Луи заглядывает в телефон. — Мне пора в Кейп-Мей на церемонию прощания. Извини, что бросаю. На сегодня ты свободна, займись своими делами. Джо, ты подвезешь Джесс?

— Конечно. А тебе не нужно домой переодеться?

— Колумбовские смокинг и меч у меня в багажнике. Мы все в таком возрасте, что постепенно уходим, как мыльная вода в раковине. Близок тот день, когда останется лишь один рыцарь Колумба в сияющих доспехах. Надеюсь, это буду я, — посмеивается дядя Луи, идя к выходу.

Я сажусь в машину, и папа заводит двигатель.

— Ты как, Джесс?

Встреча с Бобби Биланчей была неожиданной, но, живя в маленьком городе, к такому привыкаешь.

— Ничего. Спасибо, что подвозишь.

— Я ведь еду туда же, — пожимает плечами папа.

Мой отец — прагматик, но если уж что-то любит, то всем сердцем. Он такой родитель, к которому можно обратиться в трудной ситуации. Решив уйти от Бобби, я первым делом пошла к папе, чтобы он посоветовал, как быть с мамой.

— Свою-то машину починишь когда-нибудь? — интересуется он.

— Мне нравится ездить с дядей Луи. Мы почти все вопросы решаем в дороге. И обедаем вместе.

— Луи живет, чтобы есть, — посмеивается папа. — Однажды он увез меня аж в Пенсильванию ради пары хот-догов в «Поттс». Два часа в один конец, и даже не предупредил. До Чикаго быстрей бы доехали. Твоя мама до сих пор мне тот случай припоминает.

Именно в машине у нас с папой всегда случались самые задушевные разговоры. И раз уж теперь я прохожу психотерапию, пора задать ему пару непростых вопросов.

— А вы с мамой счастливы?

— Я в общении с ней выработал особую тактику — не усугублять. На том и держимся.

— То есть ты ей потакаешь.

— Да. Слишком крепко держась за веревку, рискуешь заработать мозоль. Или стереть руки до крови. Не всем выпадает безоблачная семейная жизнь, как у Чака и Джун Пиола. Эти двое как парочка ангелочков, за тридцать шесть лет ни одной ссоры. Я раньше думал, что странно это как-то, а теперь ногу отдал бы за подобную безмятежность.

От разговора меня отвлекает жужжание телефона. Пришло сообщение.

Продолжения нет. Я убираю телефон в карман.

— Ты очень похожа на мою мать, Джесс. Ты вдумчивая. Вы с ней понимали друг друга. Потому она и выбрала тебя в свидетельницы ее смерти.

Я откидываюсь на спинку кресла и уношусь мыслями в тот день, когда Бобби Биланча сделал мне предложение. На мне тогда, похоже, были розовые очки. Первым делом я отправилась к бабушке Монте хвастаться кольцом, потому что Монте больше любят пускать пыль в глаза и количество каратов для нее было важно. Получив одобрение, я пошла к бабуле Би.

— Бабуля, хочешь новость? — пропела я, впорхнув в кухню. Салатовые и оранжевые шкафчики сверкали чистотой. Свежевымытый деревянный пол пах лимонным маслом. Бабуля Би спала в кресле-качалке. После смерти дедушки она переставила его кресло в кухню. Еще заменила стол на более компактный и обустроила себе пекарню в качестве отдушины. Отвлекалась от горя делом. Пекла пироги, торты, печенье, лепила ньокки, месила тесто для домашней пасты. Когда-то бабуля заготавливала пасту в подвале, но потом у нее разболелись колени, так что все стало делаться в кухне наверху. Мне так хотелось скорей все рассказать. Сев за стол напротив бабули, я ждала, когда она проснется, как вдруг поняла, что она вовсе не спит. Я запаниковала, а дальше все расплывается. Помню только, как перехватило дыхание.

Папин голос врывается в мои мысли:

— Я был в гараже, и тут пришла ты. Можно было даже не говорить ничего. Я сразу все понял.

— Она была мудрой женщиной.

— Биланчи ей никогда не нравились.

— И ты только сейчас решил сказать мне об этом?

— А толку было говорить? Ты обожала Бобби.

— А тебе он нравился?

— Хороший парень.

— Это да. Я имею в виду, нравился ли как пара для меня?

— У тебя запросы невысокие. Вещи тебе не нужны, только музеи да книжки. Что я могу сказать? У Биланчей с этим проблема. Они красоту не видят, хоть их Моной Лизой по голове тресни. Кошелек важнее. Они как реликвию ценят первый доллар, что заработали в мясной лавке.

— Свое дело открывают ради прибыли, — напоминаю я папе.

— В ней у Биланчей недостатка нет, это уж точно. Мне отношение их не нравится, вот что. Они не раз намекали, что мы не потянем большую свадьбу без помощи. Но я у них ничего не взял. Хотел показать, что нас не купишь, а моя дочь — бесценное сокровище.

— Видать, мы не были созданы друг для друга.

— Ты сама сделала выбор.

Мы подъезжаем к дому. В окне я вижу маму, стоящую у плиты. Мы заходим в кухню, пропитанную ароматами масла, лимона и чеснока. Мама обваливает куриную отбивную в панировке и выкладывает ее на сковородку. Слышно тихое шипение оливкового масла.