Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 3

— Мам, когда я уже смогу побрить ноги?

— Еще не скоро, — встряла Конни, — мне вот зеленый свет дали совсем недавно.

— Я не тебя спрашивала, а маму!

Если еще на три года оставить волоски нетронутыми, бриться придется дважды в день, как нашему кузену Бородачу Баратте, у которого полноценная борода уже к обеду отрастает.

— Посмотрим, Джузеппина.

— Джесс! — окликнула меня с тротуара Лиза Наталицио, улыбаясь во весь рот. Ее толстые соломенные косы распушились от влажности. Батончик «Баттерфингер» в поднятой руке напоминал указку сестры Джин, что вела музыку. — Не забудь пачку от молока!

— Мам, завтра надо принести упаковку от молока. Мы с Лизой сделаем из нее почтовый ящик для сбора открыток Папе Римскому. С пожеланиями выздоровления.

— Ох уж эти монахини. Вечно что-то затевают. Ну ладно, промою и просушу пачку вечером. Хорошо, что у вашего брата как раз скачок роста и молоко он так и хлещет. Пристегнись.

Мама приехала с занятия по зумбе и была в спортивном комбинезоне из спандекса. Оборка вокруг пояса делала ее похожей на ириску в ярко-розовом фантике. В усыпанном веснушками декольте прятался золотой крестик на тонкой цепочке. Мама чмокнула меня в щеку и открыла ланчбокс, который я держала на коленях:

— Умничка, все съела!

— Это Бобби Биланча стащил.

— Ты пожаловалась сестре Терезе?

— Ябед никто не любит, — напомнила я маме. — У Лизы Бобби тоже еду таскает, и она сдалась. Ее мать теперь кладет вторую упаковку сладких кексиков на случай, если он захочет поживиться.

— Я не собираюсь кормить весь четвертый класс.

С третьей попытки мама зажгла сигарету «Вирджиния Слимс» и высунула руку с ней в окно — в попытке уберечь нас от пассивного курения и рака.

— Как только доедем, я звоню в школу, — устало выдохнула она. — Джузеппина, нужно давать ему отпор.

— Я не могу, мам.

— Почему это?

Конни ответила за меня:

— Потому что все девочки класса и все монахини школы обожают Бобби Биланчу. Он и Джесс тоже нравится. Правда, Джесс?

— Мы можем взять мороженое по дороге?

Почему от упоминания Бобби в животе так и заурчало?

— Дома есть лазанья.

— Это слишком долго, я так в обморок упаду, — сказала я и облокотилась на дверь, подложив под щеку руку.

Вскоре на заднее сиденье забрался мой четырнадцатилетний брат Джо и захлопнул за собой дверь. Его баскетбольная форма была отглажена, темные волосы аккуратно расчесаны на пробор. Рюкзак, который Джо поставил рядом с собой, выглядел совершенно новым, как в тот день, когда мама купила его в «Таргете».

— Как ты сегодня, Джо? — участливо спросила мама.

— Ничего. Забросишь меня на стадион?

— Это мой материнский долг, — ответила она с улыбкой. — А как твой день, Конни?

— Так себе. Над именем Джесс опять смеялись.

Мама, смотревшая на Конни в зеркало заднего вида, перевела темные глаза на меня:

— Как смеялись?

— Ну, некоторые девчонки перевирают его.

— Зовут меня Джузеппина-колада.

— В честь коктейля? — нахмурилась мама.

— Это еще не худший вариант, мам, — сказала Конни. — Иногда ее обзывают Жопизиной.

— Вот дуры, — буркнул Джо.

Хотя формально Джо был еще ребенком, он давно перерос все эти детские шутейки. Можно сказать, я относилась к нему скорее как к отцу, чем как к брату.

— И кто тебя дразнил? — принялась допытываться мать. — Конни, ты вступилась за сестру?

— Ты предлагаешь мне выслеживать в школьных коридорах обидчиц Джесс и мстить им?

— А что такого? Сестра у тебя одна! — Мать повернулась ко мне: — Джузеппина, умей постоять за себя!

В горле встал ком. Схватившись руками за шею, я попыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Такие панические атаки обычно случались после череды провалов, а в тот кошмарный день недостатка в них не было, вообще ничего не шло как надо. Дразнилки стали последней каплей.

— Конни! Пакет! — скомандовала мама. Привыкшая к такому Конни спокойно протянула ей сзади бумажный пакет. Мама быстро открыла его и дала мне: — Дыши в пакет, Джузеппина! Дыши в пакет!

Панические атаки начались еще в детском саду, и педиатр научил меня уловке с пакетом. Пакет сплющивался на вдохе и снова надувался на выдохе, приятно шурша. А потом мысли подстраивались под ритм дыхания. «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники», — повторяла я про себя, пока сердце не переставало так сильно колотиться и дышать не становилось легче.

— Когда я уже перерасту эти приступы? — спросила я маму, смахивая слезинку.

— Врач сказал, у всех по-разному. Потерпи немного.

Мама высадила Джо у стадиона. Перед тем как выйти, он потянулся вперед и ободряюще сжал мне руку. Потом хлопнул дверью, понесся к товарищам по команде и вскоре растворился в море мальчишек в красно-белой полосатой форме, будто в вазочке с карамельными тросточками на кухне бабушки Монте.

Мама же поехала на поиски фургончика с мороженым «Мистер Твисти». Вгрызаясь в толстый слой шоколадной глазури поверх мягких ванильных завитушек, я сразу же почувствовала себя лучше.

Стоя в пробке, дядя Луи наблюдает, как ученики высаживаются из школьного автобуса. Они строятся в два ряда и синей рекой устремляются ко входу мимо статуи святой Розы Лимской.

— Неужели ты была такой же крохой?

— Коротышкой с самым длинным именем, — отвечаю я, закрывая приложение заметок.

— Я говорил сестре назвать тебя попроще. Но у нее не было выбора, никто больше из семьи не захотел награждать своего бедного ребенка имечком нашей незамужней тетки. Zia[7] Джузеппина, кстати, была верзилой, — дядя Луи задирает руку с вытянутым указательным пальцем, — выше всех в семье Каподимонте, даже мужчин.

Я не застала двоюродную бабушку в живых, но из чужих рассказов поняла, что zia Джузеппина слыла грозой Северного бульвара.

— Женщина-трактор, — продолжает дядя, — и такая громогласная! Краска со стен сыпалась, а слышно было с другого конца озера. От ее поступи все сотрясалось.

Мне для такого имени недостает и роста, и солидности. Оно с самого начала было мне велико. Это все равно что просить восьмилетку надеть в школу папины ботинки или поработать на бетономешалке.

— Почему она не вышла замуж?

— Была у нее любовь, да неугодная.

— Кому?

— Деду-итальянцу и его братьям. Как я слышал, в сорок девятом году в одну зимнюю ночь nonno[8] Монте с братьями устроили спасательную операцию, которую в наши дни, вероятно, назвали бы похищением.

— И откуда же ее похитили?

— Из «Мотеля Шесть» рядом с Одиннадцатой автострадой. Как раз из-за той истории я называю седьмые номера в мотелях грешильнями.

— Zia пришла туда за этим?

— За этим самым, да. Но в решающий момент подоспел nonno с братьями и вытащил дочь из объятий Пити Палмы, красавчика из Манаскуана. Было там что или не было, но Пити вернулся в Манаскуан один.

— Мне про это не рассказывали.

Ничего удивительного. Истории про секс у нас принято закапывать поглубже, как фигурку святого Иосифа во дворе дома на продажу.

— Zia после такого удара совсем отказалась от личной жизни. В ту ночь она и стала старой девой, которая до самого конца пережевывала свой позор, как горькую зелень одуванчика. Но, будучи убежденной католичкой, она искупала грех служением. Zia посвятила свою жизнь помощи бедным, а кроме того, заботилась о пожилых родителях и сидела с нами. Воскресный обед каждую неделю тоже был на ней.

— Вот это судьба…

— Счастливой ее не назвать.

— Оно и понятно. Жизнь моей тезки ей не принадлежала, — заключаю я, откидываясь на спинку сиденья.

— Одно имя еще не значит одна судьба, — успокаивает меня дядя Луи, проезжая мимо спортплощадок к границе города. — Ты не старая дева.

«Это только пока», — отвечаю я про себя. Мы с бабушкой Джузеппиной не встречались, но я ношу ее имя и тоже рискую прожить свою жизнь не так, как хотелось бы. Надо об этом поговорить с психотерапевтом.