Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 65

Одна из встреч произвела на Коэна удручающее впечатление. Он ждал ее «как только что вымытый взволнованный ребенок». Но его «сердце упало на пол», когда вдруг увидел жену. «Она ковыляла с согнутой спиной и изо всех сил заставляла себя улыбаться». И они «обнялись, чтобы наши сердца не ускользнули».

Он баловал ее теплыми словами: «С сердцем, полным любви, только твой Питер», «Всю мою любовь — тебе», «Я люблю тебя всегда и навеки принадлежу тебе», «Еще больше люблю тебя», «А я продолжаю мечтать о тебе, моя любимая!», «Мои мысли с тобой, мое сердце — тебе»…

А еще иногда он посвящал ей стихи:

И Леонтина отвечала тем же. Пусть и более сдержанно. И оба вспоминали в письмах о своих свиданиях, раскладывая их на минуты и секунды. Хранили их тепло до каждой новой встречи.

Однако в посланиях не только любовь и суровая тюремная обыденщина. Здесь и обращения к далекому прошлому, где Моррис анализирует события английской истории. Или совершенно неожиданный, думаю и для Лоны тоже, анализ творчества Фрэнсиса Бэкона. И все же понятно, почему именно к нему обратился Моррис. Бэкон не был скучным схоластиком, его методом стал обоснованный доказательный научный подход. Близкий и Моррису.

Философские рассуждения человека, приговоренного к четверти века заключения, поражали оригинальностью. Вот на скудном тюремном столе появляется луковица. И тут же следует трактат о восприятии этого события. Сродни этому и описания подхода Морриса к стирке своей заношенной одежды. А пример системных действий по приведению в порядок общей камеры может быть включен в учебник, если такой существует, для профессиональных уборщиков помещений.

Еще о быте узников тюрем Ее Величества. Здесь царили официально установленные законы, по которым при скудной кормежке узник не имел права получать продуктовые посылки. Но раз в неделю мог купить еду в тюремной лавке. Но только на заработанные им деньги. Сумма никогда не превышала полфунта. Что ж, все равно лучше, чем ничего. А вот заказывать книги, даже подписываться на газеты заключенные могли за свой счет, но не больше, чем на полфунта, или благодаря оплате со стороны родственников или знакомых. Для Лоны и особенно Морриса в этом было спасение.

В первые же годы заключения отношения между «Беном» и Коэнами, содержавшимися в разных тюрьмах, еще больше укрепились. Так, 13 октября 1962 года Лонсдейл пишет Лоне: «Должен сказать, что если бы я мог видеть тебя и Питера раз в неделю, то мне не страшны были бы никакие болячки».

Не вся собственность супругов в Англии была конфискована в пользу государства. Оставшиеся деньги они решили считать общими: каждый из троих мог взять с небольшого счета любую разумную сумму на лекарства, книги. В подтверждение Моррис писал Бену 10 июня 1962 года: «Что касается наших финансовых и имущественных вопросов, то я согласен с тем, чтобы все наши деньги и собственность были доступны тебе, Хелен и мне при первой необходимости».

Предполагали ли сами супруги, что после суда, скандальных статей и сурового приговора не все так называемые «нейтральные друзья» (то есть не имеющие отношения к их разведывательной работе) от них откажутся? Были Крогеры людьми общительными, добрыми, к себе располагающими и дружили с соседями, коллегами. До суда и вовремя него многие не хотели верить в их виновность. Те же, кто после вынесения приговора счел их предателями, от общения отказались.

28 января 1962 года Лона писала Лонсдейлу: «Нам повезло, что у нас так много друзей, которые сделали все возможное, чтобы помочь нам. Были ли твои друзья так же верны тебе, как наши остались нам? Мы с Питером навсегда останемся твоими друзьями. Ты всегда можешь быть уверен в нашей дружбе».

Тема верности Лону волновала, о чем легко судить по посланию тому же адресату от 28 мая 1963 года: «Мои друзья были очень добры ко мне, и я не имею права игнорировать их письма. Это относится, в частности, к Фреду С. Он очень нам помогал и сейчас оказывает всякие услуги. Он замечательный друг — один из миллиона. Он любит Питера и верит, что таких, как он, — единицы. Он сказал мне, что ничего нет на свете, чего он не сделал бы для Питера и меня. В июне он и М. О., а также его жена планируют навестить нас. Это будет чудесно».

И писали, и навещали. Учитывая всю ту же обстановку, которая была создана вокруг Морриса и Лоны, сродни не подвигу, конечно. Но уж точно обдуманному, осознанному смелому шагу.

А еще была огромная вера в московских друзей. Они боготворили страну, ради которой фактически отрезали себя от своей собственной родины. Откуда столько веры? Болея, мучаясь, отказываясь сотрудничать с чужими разведками, они верили в помощь своих. Ну были же у нас в Союзе. Видели сталинизм, хрущевские перегибы, наверное, доходили до них слухи о скучнейшей «брежневщине». А они верили, что внешняя разведка все равно их вытащит, спасет.

Тут, конечно, свою лепту внес и Молодый. Прошло всего восемь дней после обмена на Винна, а он 30 апреля 1964 года уже отправил письмо Хелен в тюрьму «Стайл» в Чешире. Эту тюрьму и сегодня называют адом. Заключенные не выдерживают строжайшего режима и кончают жизнь самоубийством. Но письмо «Бена» дошло. Он признавался Хелен, что «все еще был в оцепенении после ошеломляющей скорости своего освобождения». Призывал ее «быть терпеливой и уверенной, что делается все возможное» для освобождения.

Или чего стоят хотя бы эти строки Морриса о российской Службе разведки, обращенные к Хелен: «У меня нет сомнений, что если они не передвигают небо и землю ради нас, то они колотят и руками, и ногами в дверь Господа Бога». Но ведь не мог же Моррис действительно знать, какие усилия предпринимаются в Москве, чтобы добиться их освобождения? Или чувствовал? Когда я встречался с Моррисом Коэном, не меньше, чем все его подвиги, потрясла меня его вера в нас, в русских. Может, она и спасла.

Узники умели мечтать, и отбить эту веру было не по силам никаким тюремщикам. И это несмотря на то, что с годами существование становилось все невыносимее. Особенно тяготили запреты на свидания. Если раньше они виделись раз в месяц, то с годами встречи стали реже: один раз в три месяца.

Джордж Блейк не переставал корить в этом себя. И, честно говоря, не без определенных оснований. Приговоренный к 42 годам, он отбывал заключение в лондонской тюрьме «Уормвуд Скрабе» с Лонсдейлом и Моррисом. Познакомились в 1962-м. Крогер тогда чувствовал себя неважно. Болела рука, предстояла операция. И надзиратели не слишком тревожили его работой. Ни в коем случае нельзя сказать, что условия содержания были тяжелыми. Во время одной из бесед с Георгием Ивановичем у него на даче, я спросил, как такое могло случиться: три разведчика вместе и даже встречаются во время прогулок по тюремному двору. Ведь это явный недосмотр властей. Блейк согласился: явный и необъяснимый, со многими «не»: не досмотрели, не сопоставили, не запретили.

Из «Уормвуд Скрабе» Блейк, приговоренный к 42 годам заключения, в 1966 году был, по его словам, «вынужден бежать, ибо иного выхода не виделось». Всячески отрицал, что сообщал или намекал друзьям о возможном побеге. И я Георгию Ивановичу твердо верю.

Но сразу после побега режим содержания всех узников «Уормвуд Скрабе» был ужесточен. А уж Питера Крогера (Морриса Коэна) сразу же поспешили перевести подальше от Лондона: сначала в Манчестер, потом в тюрьму на острове Уайт, бежать из которой было физически невозможно. Но в СИС считали, будто побег Блейку устроил КГБ: действительности не соответствовало, но англичане в то время этого не знали. И боялись, что нечто подобное попытаются проделать и с Крогерами, а условный знак подадут в письме. Переписку им не перекрыли, а вот письма держать в руках запретили. Надзиратель держал послание в руках, и заключенный должен был читать его на расстоянии. И Блейк признавался, что невольно подставил Морриса и Лону.