Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 64

Номер: 5305 Имя: Крогер

Саутхолл-стрит, Манчестер 3. Тюрьма Ее Величества

Дата».

А как же связаться с Гордоном Лонсдейлом? Ведь он не родственник, а такой же осужденный, отбывающий срок в другой тюрьме. Для этого надо было обратиться с просьбой на получение еще одного бланка.

К чему отрицать, тюремные условия в Британии по некоторым параметрам были более мягкими, нежели в других хорошо известных нам странах. Морриса и Лону поместили в разные тюрьмы. Но раз в месяц им полагалось свидание. Из мужской и женской тюрем их везли в какую-нибудь третью, что на полпути от места заключения каждого из них. Встреча продолжалась час, ни в коем случае не больше, и проходила в тюремной камере в присутствии надзирателя. Любая попытка заговорить о чем-либо связанном с их делом или о политике тотчас пресекалась. И все равно встречи были крайне важны. Выжил бы Моррис без них? Особенно в тюрьме на острове Уайт, из которой никто и никогда не смог бежать и в которой все было отвратительно? И если бы не любовь, не письма жене и от нее, он вполне мог сойти с ума. Годы заключения были скрашены лишь их трогательными посланиями. Не сломалась и Лона, которую на протяжении многих лет травили сокамерницы-уголовницы. Она содержалась в камере с девятнадцатью заключенными. Свидания снимали с сердца тяжелый груз: они оба живы и, несмотря на мили, их разделявшие, по-прежнему вместе. И по-прежнему молчат.

Джордж Блейк выбрал из сотен страниц переписки самые волнующие. Их в основном и привожу. Вот как описывал свои ощущения Моррис от свидания с Лоной через год после вынесения приговора: «Всю предыдущую неделю я жил в ожидании нашей встречи. Но она прошла мгновенно и оставила меня трепещущим на некоторое время вплоть до возвращения в мою камеру, где я снова был охвачен теми же чувствами и множеством мыслей, которые я не успел высказать во время нашего свидания. Как было прекрасно видеть тебя и говорить с тобой».

Лона рассказывала об этих свиданиях с мужем в посланиях к Гордону Лонсдейлу: «Сегодня видела Питера. Он выглядит лучше, чем месяц назад. Может быть, он раскраснелся от волнения от встречи со мной и поэтому выглядит намного моложе… Я надеюсь, настанет день, когда семейным парам разрешат находиться в одной камере, но привыкаю к мысли об одинокой жизни в тесной камере».

Лонсдейл, который был уверен, что его вскоре обменяют на арестованных в СССР английских шпионов, поддерживал Лону: «Я никогда не волновался и сейчас не волнуюсь за твой дух, так же как и ты можешь быть уверена в моем. Но ты должна следить за своим здоровьем, если хочешь быть счастливой в будущем. И когда я говорю о будущем, я абсолютно в нем уверен».

Конечно, «Бену» — Молодому было легче, чем Моррису, а уж тем более Лоне. Он содержался в одиночной камере и мог оставаться там один после рабочего дня, заканчивавшегося для всех заключенных его тюрьмы в 16.30. И, даже попав в тюрьму, Молодый сумел заработать огромные по тем временам деньги. Еще во время судебного процесса волею обстоятельств он заключил контракт с одним крупным британским издательством. За книгу «20 лет секретной службы» с описанием собственной жизни ему полагался гонорар в 100 тысяч фунтов. Вечерами «Бен» писал свои воспоминания на английском языке. Вот уж где Конон Трофимович дал волю своей богатой фантазии! Правдоподобно изложенный бред — настолько в книге все поставлено с ног на голову. Сам Конон Молодый, вернувшийся после заключения домой, только смеялся над этой своей писаниной.

Возможно, отсюда и многочисленные мифы о Лонсдейле — «Бене». В его писания поверили, растиражировали на многих языках, и пошли гулять по миру легенды о «сэре» (такого титула он никогда не получал) Гордоне. Но британцы об этом и не подозревали, рассчитались с сидевшим в тюрьме автором сполна, а он, как и полагалось в те годы, весь гонорар до последнего пенса передал Родине. Потом книгу рискнули перевести коллеги по социалистическому лагерю — поляки. Ведь и предал Конона их соотечественник, Михал Голеневский. Небольшую сумму за публикацию этого перевода Ко-нону Трофимовичу разрешили получить в Москве. Он часто подшучивал над собственной книгой, в тюремной камере написанной. Время-то заключения шло и с определенной пользой. И он не унывал.

Уверенность «Бена» в освобождении была вознаграждена, а Морриса и Лону ждали годы и годы заточения. Лонсдейл успел дать немало советов своей радистке, вот один из них: «В данных обстоятельствах твое лучшее оружие — это чувство отстраненности и полное презрение к тому, кого ты имеешь в виду. Ты общаешься с людьми, обладающими детским менталитетом и притом очень низкого уровня. Не следует испытывать раздражение по отношению к “детям”, их можно игнорировать. Ты должна заставить себя меньше думать обо всех этих тривиальностях тюремной жизни и занять себя более интересными вещами. Похоже, такое отношение помогает мне и Питеру. Почему бы не попробовать и тебе».

Но Лона физически не могла воспользоваться рекомендациями «Бена». Все же он не до конца понимал, в каких ужасных условиях ее — вполне сознательно — содержали. Не предполагал, что само право на жизнь ей приходится выцарапывать в драках, иногда с психически нездоровыми сокамерницами, которых тюремщики натравливали на нее. Тут уж было не до философии. В письме Лонсдейлу от 30 сентября 1963 года она четко определила свое кредо, отказавшись отступать от собственной веры: «Всю жизнь, дорогой мой, я боролась против несправедливости и любила тех, кто поступал так же».

В женской камере царило право кулака. И Лона, обороняясь от бандиток, добывала право на справедливость в драках, иногда и кровавых. Ее не щадили соседки по камере, а надзиратели «ничего не видели». Однажды за драку, зачинщицей которой была не она, Лону посадили в карцер.

В послании Лоны, отправленном Лонсдейлу в это время, своя глубокая и исключительно простая философия: «Твое письмо пришло как раз в тот момент, когда я была в “черном доме” — в изоляторе. В общем, должна тебе признаться, что меня спровоцировали и мне пришлось ударить по лицу одну из моих сокамерниц. Я сделал это специально, чтобы проучить ее. Теперь она не будет трогать мои вещи. Нет необходимости рассказывать тебе, кто она по профессии. И вот, когда я ударила ее, мерзкая трусиха запросила о помощи. Естественно, дежурный офицер наказал нас обеих. Это существо возомнило о себе, что она может напугать меня только потому, что я тихоня и хорошо воспитана. Плохо она меня знает. Не так ли? Не родилась еще такая женщина, которую бы я испугалась. Теперь эта женщина тише воды, ниже травы. А остальные хорошенько подумают, прежде чем дотронуться до того, что принадлежит мне. Только прошу тебя, не читай мне нотаций по поводу поведения цивилизованного человека. Ты должен понять, что я вынуждена жить среди таких женщин, и потому если я опустилась до драки, то только потому, что это было необходимо».

Объяснение достойного, свободного человека. Но именно такого, для которого жизнь в неволе невыносима. Лоне было тяжелее приспособиться к ней, чем Моррису и «Бену». И в ответ она действовала на свой лад, совсем не по-философски, а по-бойцовски. Философию отложила до лучших времен.

Питер, зная Лону лучше, чем «Бен», писал ей более примирительно: «Так много в жизни относительного, и особенно в тюрьме, где обнаруживаешь, что можно довольствоваться очень малым, приспосабливаясь и все же оставаясь человеком. Все время надо преодолевать какое-то раздражение, так что преодоление есть наш постоянный лозунг».

Попробовали бы «Бен» с Моррисом проповедовать такую форму непротивления уголовницам, сокамерницам Лоны. И представлять не хочу, что бы от этих двух достойных джентльменов осталось к концу длиннющего срока, да и осталось ли…

Значит, единственной или лучшей отдушиной были письма. Вот почему заветная весточка от любимого человека превращалась в праздник. Как только не называл Моррис в письмах свою «Лесли»: «Милая моя голубушка!», «Моя драгоценная!», «Привет, медовая!», «Привет, сладкая!», «Моя возлюбленная!», «Моя ненаглядная любимая!»… А вот и совсем необычное: «Моя дорогая Сардж!». Сардж — думаю, сокращенное от английского слова «сержант». Тут не только ласка в каждом слове и каждой букве, но и признание боевого духа. Муж предполагал, как поведет себя в камере Лона, не склонная к соблюдению никаких воровских законов.