Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 6

Отец Морриса родом из-под Киева, мать родилась в Вильно, а жили они в Нью-Йорке в районе Ист-Сайда. Коэна американцы признают своим: раскопали, что в колледже он был отличным игроком в американский футбол и даже получал спортивную стипендию. Моррис подтвердил, что играл: «Может, поэтому у меня до сих пор так болит и ноет по ночам разбитая на игре в Миссисипи коленка?» Остались ли у него в Штатах родственники, он не знает. Возможно.

Детей у Морриса с Леонтиной не было, и о причинах, «почему нет», догадаться, надеюсь, несложно: могли в любую минуту арестовать, бросить в тюрьму. Хотя есть и две другие версии, но пока довольно и этой.

Люди, знающие чету Коэнов достаточно близко по их московскому периоду, рассказывают, что у старых разведчиков по-прежнему была идеальная совместимость. И по-прежнему, как в США и Англии, решения принимал молчаливый Моррис. Лона щебетала по-русски, он погружался в книги на английском. Во время встречи признался мне, что больше года не читает — отказали глаза.

Но в 1954 году, когда 44-летний «новозеландец» Питер Крогер с супругой появился в Лондоне, зрение у него было орлиным. К Гордону Лонсдейлу прибыла отличная пара надежных связников-радистов.

Они проработали в Англии до 1961 года. Арест застал их врасплох, хотя за пару дней до провала и почувствовали слежку. Столько шпионских принадлежностей сразу, сколько их отыскали в домике на Пендерри-Райз, британская контрразведка еще не видела. Супруги уже отсиживали свой срок, а новые жильцы то и дело натыкались на спрятанные в доме или закопанные в саду шпионские реквизиты.

Причина ареста трагически банальна — предательство. Предал Крогеров и Лонсдейла разведчик дружественного нам в то время государства. Суд продолжался лишь восемь дней. Дружище «Бен» получил 25 лет, Питер Крогер — 20 лет плюс еще пять, Хелен — 20 лет. Все трое наотрез отказались сотрудничать и с английской контрразведкой, и со следствием. Лонсдейл взял всю вину на себя, а Крогеры, вопреки неопровержимым уликам в виде радиопередатчиков и прочего, настаивали на полной своей невиновности. Тяжкий приговор был, по крайней мере внешне, воспринят ими с профессионально сыгранным безразличием. Крогеры сохраняли его все девять лет мотаний по британским исправительным заведениям.

— Одна тюрьма была омерзительнее другой, — передергивает плечами Моррис. — Меня переводили из камеры в камеру, перевозили с места на место. Боялись, что убегу. Или разложу своими идеями заключенных. Сидел с уголовниками, и люди, с которыми я отказывался сотрудничать, надеялись, что сокамерники сломают «русского шпиона». А я находил с ними общий язык. Видите в уголке на стуле здоровенного медведя в немыслимо голубом плюше? Мне подарил его в тюрьме по случаю освобождения знаменитый налетчик, совершивший «ограбление века», — тогда из почтового вагона увели два с половиной миллиона фунтов стерлингов наличными.

— Вы отсиживали в солидной компании…

— Меня с тем парнем действительно считали особо опасными. И Блейка тоже. Нас с Джорджем судили в том же 1961-м, и вдруг мы каким-то чудом или по недосмотру властей оказались вместе в лондонской тюрьме «Уормвуд Скрабе». Вот кто стал другом до конца жизни! Мы говорили обо всем на свете и находили общий язык, словно сиамские близнецы. Мои 25 лет казались шуткой по сравнению с его приговором в 42 года. И Джордж сбежал. Ничего другого не оставалось…

— Моррис, с трудом верится, хотя нет, не верится, будто вы не знали, что Блейк готовится к побегу.

— Вы совершенно не представляете работу в разведке, иначе бы не делали таких опрометчивых заявлений! Я даже не успел узнать о его вечернем побеге, как наутро был переведен из тюрьмы Скрабе в тюрьму более строгого режима, а потом — на остров Уайт. Отсюда никогда и никто не убегал и не убежит — от острова до ближайшей сухой точки миль тридцать. Режим суровейший, климат мерзкий, еда отвратительная. И если бы не книги, я бы мог сойти с ума. Да, книги, друзья, вера в собственную правоту полностью оправдывают мою жизнь и то, что я в ней сделал. В ваших вопросах вы тонко намекаете, что я как бы скучаю и мучаюсь в Москве, куда мы с Хелен приехали в 1969-м. Ошибаетесь. О русских друзьях я вам рассказывал. Джордж Блейк, который тоже постоянно живет в Москве, теперь навещает меня, часто. Попробуйте найдите такого собеседника в Нью-Йорке или Лондоне!

— Но круг общения, смею предположить, не слишком широк…

— Мы опять выходим на профессиональные проблемы. Конечно, мне иногда хочется увидеть кого-то из друзей детства. Ребят из интернациональной бригады Авраама Линкольна — кое с кем из них я, между прочим, не так давно встречался. С иными увидеться не суждено. Но тут я дома, у себя, это — моя родина. И я гражданин России — такой же, как вы.

Они с Лоной долго прожили в Москве. Девять лет в тюрьмах ее Величества — и Коэнов — Крогеров обменяли на английского антисоветчика-неудачника Джеральда Брука плюс двух контрабандистов наркотиков. Громаднейшие были преграды: КГБ официально не мог признать Крогеров «своими». Пришлось действовать «через польских товарищей». В Москве их ждал Лонсдейл — Конон Молодый, обмененный еще в середине 1960-х на британского разведчика Винна.

Абель — Фишер, Лонсдейл — Молодый, Блейк… В этой галерее разведывательной славы есть почетное место и для них — Леонтины и Морриса Коэнов.

БИОГРАФИЯ НАЧИНАЛАСЬ ТАК

Кто расскажет о вехах своего пути лучше, чем сам герой, всю длинную дорогу преодолевший.

Моррис Коэн написал автобиографию по просьбе «товарищей из нашей Службы». Так называл он сослуживцев из российской внешней разведки. Будем считать, что это окончательная версия его жизни, изложенная Моррисом так, как она ему виделась. Вряд ли Коэн отошел здесь от истины. А если и отошел, то недалеко. Кого обманывать? Не себя же и не разведку, на которую он работал десятилетиями.

Родился 2 июля 1910 года в Нью-Йорке. Его отец Гарри, или Генри — Генрих, в 1898 году бежал из России, спасаясь от службы в армии, в которой еврею пришлось бы наверняка худо. Хотя эмигрировал, не дожидаясь армейского призыва: до местечка Таращи Киевской губернии, где жили Коэны, не останавливаясь, катилась волна погромов. Думаю, в те времена фамилия его звучала как Коган или, может, Кохан.

Когда Моррис, отсидев 8 лет и 10 месяцев в британских тюрьмах, обосновался в Москве, то получил в придачу к красному советскому паспорту и отчество — Генрихович. Позволю себе называть его отца Генрихом.

Мать Морриса — полька, приехала из Вильно в Америку, где и встретила своего Генриха.

Коэн всегда отзывался о родителях с уважением:

«В мои детские годы отец и мать трудились в прачечной по 12 часов в день, по 72 часа в неделю. А после отец еще и развозил молоко. Вскоре сменил все это на работу в пищевой промышленности. Стал членом профсоюза. У родителей было много друзей. Почти все приехали в Америку из Российской империи.

Я еще учился в школе, когда мама стала водить меня на майские демонстрации. Видел своими глазами, как бастуют рабочие. Дома мы читали газеты, полные социалистических идей и лозунгов.

Осенью 1919 года, мне тогда было всего девять, родители повели меня в Томпкинс Сквер Парк в нижней части Ист-Сайда в Нью-Йорке. И небольшой парк, и прилегающие улицы заполонили толпы рабочих — таких же, как мои родители. Люди разных цветов кожи дружно скандировали: “Руки прочь от России!”. Тогда это был лозунг дня. Эти же слова были выведены огромными белыми буквами на красном полотнище. И когда тысячи людей скандировали звонкий призыв, то парк наполнялся мощным эхом. Рабочие протестовали против иностранной военной интервенции: “либеральное” правительство президента Вильсона посылало солдат и оружие белой армии. Тот день навсегда остался в памяти. В июле — октябре 1919 года в одном только Нью-Йорке на улицы вышло больше миллиона демонстрантов. Страна Советов должна была выстоять, Американская Лига друзей Советской России для этого много сделала.