Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 54

Моррис вернулся из Испании. И вот однажды летом, в «какой-то счастливый четверг», они буквально столкнулись в кинотеатре Манхэттена и с тех пор стали встречаться, все больше и больше убеждаясь, насколько они близки друг другу. О таком надежном спутнике жизни и верном соратнике можно было только мечтать. 1 мая 1941 года они решили пожениться, 22 июня, в день нападения фашистской Германии на СССР, объявили о своем решении и 11 июля 1941 года официально стали мужем и женой.

Вопрос о привлечении Лоны к сотрудничеству с советской разведкой даже не возник: слишком хорошо Моррис изучил и проверил свою жену. Он не сомневался в том, что Лона согласится.

Она получила дополнительное имя (на языке разведки оперативный псевдоним) «Лесли» и вскоре включилась в практическую работу — сначала под руководством Морриса, а затем самостоятельно.

Участие Лоны в работе оказалось как нельзя кстати: время было военное. В июле 1942 года Морриса мобилизовали в американскую армию, где он прослужил всю войну. Сначала — на Аляске, где его часть обеспечивала поставки в СССР различных грузов по ленд-лизу, а затем он участвовал в высадке войск союзников из Англии в Нормандию, в боях во Франции, Бельгии.

Войну Коэн закончил в звании капрала в Веймаре. В ноябре 1945 года был демобилизован, поступил в Колумбийский университет, по окончании которого в 1948 году стал преподавателем истории.

Ну а Лона после мобилизации Морриса в 1942 году оказалась для нашей разведки неоценимой палочкой-выручалочкой, сохранившей все ценные контакты Морриса в рабочем, действующем состоянии, оправдав все самые смелые надежды и ожидания. О выполнении ею некоторых сложных и опасных заданий сейчас хорошо известно из открытых источников, и я не буду повторяться, скажу только, что Моррис всегда очень гордился своей женой. Когда он хвалил ее, она всегда шутливо отмахивалась от него, смущаясь как девчонка. Наблюдать за ними мне всегда доставляло неописуемое удовольствие — они были очень настоящие, искренние и красивые люди.

Лона родилась 11 января 1913 года в штате Коннектикут, США, в семье эмигрантов из Польши. У ее родителей была небольшая ферма на 30 акрах земли. Часть они обрабатывали сами, часть сдавали в аренду. В семье было девять детей: семь девочек и два мальчика. Лона — четвертая среди сестер, в 14 лет уже начала работать: была и няней, и домработницей, и официанткой. Обстановка в семье была сложной, в основном из-за тяжелого характера отца, о котором Лона вспоминать не любила, называя как-то отчужденно «пан Владислав».

— Никогда не бывает плохого без чего-то хорошего, — говорила она, — если бы он был добрым и хорошим отцом, у меня не было бы моего характера. Я всегда боролась. С раннего детства. За мать, за сестер, за себя, за независимость, за справедливость и жизнь.

В 1935 году она стала членом Компартии США, настойчиво добивалась согласия партийного руководства на включение ее в состав бойцов Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна в Испании, но так его и не получила.

Когда в 1942 году Морриса мобилизовали, Лона работала токарем на оборонном заводе и была профсоюзной активисткой.

— Вы представляете меня токарем? — весело спрашивала она. — О, я точно была самым красивым токарем!

— И решительным! — смеялся Петр. — Помнишь ту историю в метро?

Поздним апрельским вечером 1945 года Лона возвращалась с завода домой на метро. Очень хотелось спать, и она с трудом боролась со сном. Напротив нее сидели две хорошо одетые дамочки средних лет, которые довольно громко делились подробностями своей личной жизни. Вдруг в неожиданно наступившей тишине прозвучало:

— Ах, дорогая, но есть и положительный момент. У моего мужа последние месяцы хорошо идут дела, и мы смогли положить в банк солидную сумму.

— И у нас все складывается очень удачно, — заметила другая. — Как жаль, что война заканчивается, а то к концу года мы могли бы стать миллионерами!

Эта фраза так возмутила Лону, что она встала, подошла к размечтавшейся особе, отвесила ей звонкую пощечину и спокойно вернулась на свое место. Возмущенная дама не успела и рта раскрыть, как рядом раздался громкий голос пожилого рабочего:

— Ты правильно поступила, так ей и надо. Война для большинства людей — горе, несчастье, многие гибнут, а эти гадины мечтают на ней нажиться.

Тут поезд остановился, и обе дамочки стрелой выскочили из вагона под веселое улюлюканье пассажиров.

Лона любила вспоминать эту историю, как и первую встречу с моим папой, когда спустя некоторое время с момента консервации была наконец восстановлена связь с этими ценнейшими агентами.

— Осень, холодно, я стою около универмага в Бронксе, смотрю на этого молодого красавца, который только что произнес пароль, и вдруг понимаю, что совершенно забыла, что должна ответить. Помню только одно грубое слово, которое должна использовать, — stinker. И все. Ну, я так и сказала. С выражением, — смеялась она.

Довольно быстро между Лоной, Моррисом и папой установилось полное взаимопонимание и доверие. Они внимательно прислушивались к его советам и рекомендациям, понимая, что все это диктуется и деловыми соображениями, и заботой об их безопасности. Но в то же время и они очень помогали ему в изучении обстановки в стране и, в частности, в Нью-Йорке, в познании привычек и обычаев американцев.

В то время папа увлекся курением. Моррис наблюдал за тем, как папа дымит во время их «прогулок» на свежем воздухе, и вскоре очень тактично, что всегда было ему свойственно, высказал два пожелания.

Первое: не прятать зажженную сигарету в кулак, как это делали солдаты на фронте, чтобы не привлекать внимания фронтовиков, которые могут попытаться завязать ненужный разговор. И второе, весьма важное: не докуривать сигарету до самого фильтра, как это часто делали тогда иностранцы, в том числе русские.

Чаще всего папа встречался с Лоной, это было безопаснее: подумаешь, двое молодых людей прогуливаются по Нью-Йорку. Все важные и принципиальные вопросы, новые задания и пути их выполнения решались уже на встречах с Моррисом. Лона с папой часто вспоминали одну из своих прогулок в Бронксе, каждый раз, по-моему не случайно, делая это в присутствии мамы.

— Мы встретились в парке, погуляли, сели на скамейку, разговариваем. А Джордж сидит как посторонний! — На этом месте она всегда бросала на маму лукавый взгляд. — Я понимаю, что он любит свою жену, ну а как же быть с конспирацией? Пришлось сказать ему, что меня надо немедленно обнять из этих соображений, а то что подумают прохожие: что мы поссорились? А это значит — мы уже привлекаем внимание.

— Пришлось обнять! — смеялся папа. — Конспирация превыше всего!

Я хорошо помню все эти истории, наверное, именно потому, что вспоминались они во время наших встреч далеко не один раз. Им нравилось перебирать воспоминания как бусинки на четках, то улыбаясь, то хмурясь, то обмениваясь быстрыми взглядами, свойственными людям очень родным и близким.

Однажды днем я занесла для Лоны какую-то книгу, и она огорошила меня предложением:

— Проходи на кухню, мы с тобой будем колдовать!

В этот вечер она научила меня делать ее любимое блюдо — печеные яблоки. Это действительно была магия. Сначала яблоки без сердцевины («яблоки должны быть бессердечные!») укладывались на противень, внутрь добавлялась ложка меда и корица. Но главный секрет Лоны был в том, что после охлаждения каждое яблоко сервировалось на тарелочке, сверху оно покрывалось ложкой густой холодной сметаны и щедро поливалось соусом из меда и корицы.

Закончив готовку, мы сидели на кухне, наслаждаясь десертом, и я на какое-то время даже забыла, кто сидит рядом со мной. Лона быстро все расставила по своим местам, сказав:

— Тогда, когда Джордж неожиданно пришел к нам, я тоже готовила что-то из яблок. Но было жарко. Очень жарко. И я все выбросила в мусорное ведро. Иногда так надо — быстро принять решение и идти дальше.

Эта история хорошо известна в узких кругах, но я все-таки расскажу.