Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 53

А дальше — две недели встреч, тщательной отработки, преодоление разных формальностей. В конце месяца я получил условный сигнал от Морриса: подготовка к отъезду завершена, они с Лоной покидают Нью-Йорк. Я волновался мучительно. Месяц, даже больше, от них и о них — ничего. Почему молчат? Успокоился только тогда, когда из Центра телеграммой сообщили, что Моррис и Лона благополучно добрались до Москвы.

Вернулся я домой осенью 1952 года. Хотелось повидаться с моими друзьями. Но трудно это было. Они находились на спецподготовке, уже по линии нелегальной разведки. Вы знаете, что работали они потом в Лондоне вместе с «Беном» — Молодым, под фамилией Крогер. Но перед отъездом мы с ними все же встретились. Они настаивали, и я тоже. Подъехала автомашина, я подошел, они сидят, и Моррис меня втащил к себе, начали целоваться, обниматься. Поговорить так и не удалось. Только повидались. Они уже уезжали. И уверены были, что я туда тоже поеду и буду там с ними работать. Но я с ними там не встречался.

Мы пятнадцать лет не виделись. У них — шесть лет работы с «Беном», девять лет тюрьмы. И только потом, когда Коэнов обменяли и они вернулись в Москву, мы стали встречаться.

А в день своего 75-летия Моррис подарил мне фотографию: он, Лона и я. Подписал на обороте: «Помню, как десятилетия назад ты переживал всем своим большим сердцем и как оно билось от волнения. Но мы добрались до Красной площади». А Лона, совсем не любительница писать письма, в своем обычном стиле добавила: «Со всем, что написал Моррис, я согласна». Мы с ними в Москве дружили, очень часто встречались. И жена моя, и три мои дочери. Эх, хорошее было время. Но все проходит…

— Так говорят французы.

— И не только. Лона умерла 23 декабря 1992 года, Моррис скончался летом 1995-го — за девять дней до своего 85-летия. Хорошие они были люди. Светлые, бескорыстные и героические. Моррис назвал меня незадолго до своей кончины «последним из могикан» советской разведки, работавшим с ним и Лоной за кордоном. Да, ушли все, кто работал с ними до меня и после. Думаю, что сделанное Моррисом и его женой для нашей страны только предстоит оценить будущим поколениям. Еще не всё из ими свершенного известно…

— Юрий Сергеевич, ну так расскажите! Кому, как не вам. …И кое-что было рассказано. О разных годах и странах.

И о неизвестных подвигах.

«НАТАША БУДЕТ КАК МОЯ ДОЧЬ»

Вспоминает дочь Юрия Сергеевича Соколова — писательница Наталия Юрьевна Вико-Соколова:

Да, в Москве с Моррисом и Лоной общались в основном коллеги по профессии. Но были исключения. Близким родственникам наших нелегалов, работавших с ними вдали от Родины, разрешалось даже бывать в гостях у Коэнов на Большой Бронной. Эвелина Фишер, дочь полковника Абеля, приходила к ним с отцом. Дарила свои сделанные из засушенных цветов аппликации. Трофим Молодый, в те годы совсем мальчишка, говорил о друзьях отца «дяде Пете и тете Лоне» с любовью.

Еще когда был жив Юрий Сергеевич Соколов, их связник и друг, выводивший Коэнов из Соединенных Штатов, он познакомил меня с дочерью Наташей. Время шло, Наташа стала Натальей Юрьевной и известной писательницей Наталией Вико. Но откуда мне было знать, что она хорошо знала Коэнов? И только когда в электронной переписке она с радостью сообщила, что назвала внука Моррисом, вдруг осенило: может, в честь Морриса Коэна? Конечно! Именно так! И как я об этом сразу не догадался!

Не слишком надеясь на согласие, попросил дочь разведчика припомнить о Коэнах «хоть что-то». Ничего себе, «что-то»! Наталья Юрьевна отложила все дела и написала воспоминания о близких, по существу родных ее семье людях.

Естественно, есть тут и некоторые повторы. Но рука не поднялась сокращать и править сердцем написанное. В главе — свой и отцовский взгляд на события и бесконечная любовь. Так видит Коэнов Наташа, Наталья Юрьевна, хорошо их знавшая и очень любившая.

«Джордж, ты разрешишь мне, Наташа будет как моя дочь?» — спросила Лона моего папу при первой же нашей встрече.

У нее был приятный акцент, да и сама она была очаровательна. Я же испугалась: еще одной мамы с железным характером я бы не вынесла. А то, что Лона с характером, было видно невооруженным глазом. Они вообще были похожи, как я поняла за долгие годы знакомства, — мои родители и Лона с Петром, как мы называли Морриса. Красивые, умные, нежно любящие друг друга и безмерно преданные своему делу.

В квартире на Большой Бронной я чаще всего бывала с папой, несколько раз забегала к Лоне сама по каким-то делам. А вот когда они приходили к нам домой, почти всегда оставляла их, возможно потому, что вместе с ними приходили и папины коллеги, и я не хотела, даже скорее и не должна была, мешать их общению.

Лона действительно стала мне почти второй мамой. Когда я училась в 9-м классе, именно она в первый раз накрасила мне глаза.

— Пойдем со мной! — строго велела мне, заглянув в кабинет к мужу, который показывал нам с папой свои очередные книжные новинки. — Сядь. Женщина должна подчеркивать свою красоту. Я тебе покажу, как делать линию под глазами.

В ее руках появился карандаш. Мне было щекотно, смешно, но понимание значимости происходящего перебило все посторонние ощущения. Не каждый день тебя учит краситься легендарная разведчица. Когда Моррис вошел к нам в комнату, она гордо произнесла:

— Honey[5], ты можешь мною гордиться. Посмотри, что у меня получилось.

Они обменялись взглядами. Уверена: все, кто хоть раз видели их вместе, помнят этот быстрый взгляд, полный нежности и какого-то проникновенного взаимопонимания.

Моррис Коэн родился 2 июля 1910 года в бедной рабочей семье эмигрантов из России. Отец — из города Тараща под Киевом, мать — из Вильно. В Нью-Йорк они приехали в 1905 году.

Коэны работали в прачечной по 12 часов в день. По своим убеждениям отец был близок к коммунистам. Как вспоминал Моррис, приблизительно в 1920 году отец впервые взял его — десятилетнего — на митинг, на котором выступал Джон Рид. Моррис на всю жизнь запомнил это событие и любил вспоминать о нем.

Как-то мы разговорились о Джоне Риде, вспомнив главные принципы его жизни, которые я запомнила навсегда:

бесстрашно смотреть в глаза врагу, человек ли он или животное;

когда видишь, что целятся в друга, подставить под пулю собственное сердце;

рвать с прошлым, если это нужно во имя будущего;

любить блеск звезд больше, чем блеск золота.

— Что ж, — сказал тогда Петр. — Джон Рид был человеком с большой буквы. Пожалуй, это и наши принципы.

Вполне понятно, что характер, взгляды и убеждения Морриса формировались под влиянием отца. В 1933 году он, будучи студентом Иллинойского университета, вступил в Лигу коммунистической молодежи. Вскоре его активная деятельность в этой организации была замечена, и через год его исключили из университета.

В 1935 году Коэн вступил в Коммунистическую партию США. В 1936–1937 годах активно участвовал в антифашистских митингах в поддержку Испанской республики. На одном из них в огромном зале нью-йоркского «Медисон-сквер-гарден» он познакомился с Лоной.

— Я полюбил ее сразу, как увидел! Мы сидели в кафетерии, и я любовался ею, — улыбаясь, вспоминал Моррис.

— Нет, honey, это я полюбила тебя сразу. Телефон тебе свой дала. А ты пропал на два года. Мешал только мне кого-то другого полюбить, — проворчала Лона, бросив на него свой незабываемый взгляд.

Действительно, в июле 1937 года Моррис уехал в Испанию, чтобы сражаться против фашистов.

Июльской ночью он с проводником перешел франко-испанскую границу и вскоре явился в штаб интербригад в городе Альбасете. Там Моррис Коэн, прибывший в Испанию под именем Израэля Ольтманна, был зачислен в пулеметную роту Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна. Вскоре принял первый бой и стал настоящим солдатом, храбрым и самоотверженным бойцом. Во время боев на реке Эбро он был ранен в ноги пулеметной очередью, до марта 1938 года лечился в госпитале в Мурсии, а после выздоровления начальник разведывательной школы Республиканской армии, сославшись на рекомендации интербригады, предложил ему поступить на курсы радистов. Вскоре Моррис по идейным соображениям дал согласие на сотрудничество с советской разведкой.