Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 23

Из Лондона всю добытую Беном и его источниками информацию в советскую столицу передавали скромные владельцы букинистического магазина Крогеры. Они же идеальные связники и радисты советского резидента «Бена» с оперативным псевдонимом «Дачники».

Как-то в 1959 году Молодый приехал на квартиру своих радистов с высокой температурой. Элементарно порезал руку, а началось заражение крови, английские врачи предлагали даже ампутацию, иначе, мол, гангрена. Помог кудесник-китаец, вылечивший Гордона — Конона какими-то своими экзотическими методами. Однако, несмотря на дикую боль, встречу с радистами пропустить было никак нельзя. «Бен» попал прямо на сеанс радиосвязи с Москвой. Тут «тетя Лона», как называет крестную Трофим, прочитала ему только что полученную из Москвы радиограмму: «Трофим, 53 сантиметра». Конон переспрашивает, не понимает. Тут Лона ему: «Дурак, у тебя сын родился». И Молодый, отметив после выздоровления счастливейшее событие, преддожил друзьям стать крестными его сына. С тех пор Конон Трофимович так и обращался к Коэнам, уже в Москве говорил жене Гале и Трофиму: «Поедем к крестным».

Арестовали Молодого в январе 1961 года вследствие предательства офицера польской разведки. Приговорили к 25 годам заключения. Всю вину Гордон Лонсдейл взял на себя. Однако Питер и Хелен Крогеры, не сказавшие на суде ни слова, а также агенты «Бена», решившие сотрудничать с британской контрразведкой, получили неожиданно суровые сроки заключения.

Интересно, но именно в лондонской тюрьме судьба свела «Бена» и Морриса Коэна с другим пленником и тоже советским разведчиком Джорджем Блейком, приговоренным за шпионаж в пользу Советов к сорока двум (!) годам тюрьмы. «Бен» поражал понятно с чего загрустившего было Блейка невиданным в тюремных стенах оптимизмом. Спорил с англичанином, доказывая ему, что через несколько лет они с ним встретятся на параде 7 ноября на Красной площади. Удивительно, но так и случилось. Отсидевшего несколько лет в тюрьмах Ее Величества Молодого обменяли в 1964 году на англичанина Гревилла Винна — связника предателя Олега Пеньковского.

А дома, в Москве, об аресте сына, мужа и отца даже не знали. Только когда в Лондоне уже шел судебный процесс, к Галине Петровне пришли и сказали: ваш муж — советский разведчик, ему грозит долгое тюремное заключение. «Мама была в шоке, от которого было трудно оправиться», — вздыхает мой собеседник Трофим Кононович. Потом сообщили и о жесточайшем приговоре. Маленький Трофим, было ему три года, никак не мог понять, почему мама все время грустит и плачет.

Отец не любил рассказывать домашним о тюрьмах Ее Величества. Правда, изредка, но проскальзывало в разговорах, что сначала, когда Гордона Лонсдейла еще надеялись перевербовать, держали его в одиночной холодной камере. Отключали свет, а потом ночью включали, не давая спать. Но стойкость Гордона скоро убедила настойчивых англичан: этого — никогда не сломать. И Гордон Лонсдейл зажил обычной тюремной жизнью, стараясь не выделяться среди сокамерников. Сбавил в весе, ходил на прогулки, работал над книгой. И ждал, терпел, веря, что свои не бросят и в беде не оставят.

Уже потом, после возвращения отца из Англии, Трофим Молодый познакомился и с другом своего отца Вильямом Фишером — Рудольфом Абелем, и его дочерью Эвелиной. И там семье сообщили об аресте Абеля — Фишера без излишних подробностей. Вроде бы конец 1950 — начало 1960-х годов, хрущевская оттепель, однако излишней информацией, как и многим прочим, родственников арестованных разведчиков совсем не баловали.

Правда, когда в апреле 1964 года Конон Трофимович вернулся домой, ему довольно быстро дали двухкомнатную квартиру в доме у метро « Фрунзенская», где и сейчас живет немало чекистов. Трофиму только-только исполнилось шесть лет, а накануне отца обменяли. Пришел он из детского сада, мамы — нет. Куда делась — неизвестно, все под секретом. И вдруг — отец. «Мне было так хорошо, что у меня есть отец, что все это не сказки. — Трофим Кононо-вич вздыхает. — Я же не знал, кем он был, где. На все мои вопросы отвечали: папа далеко, в Китае. Я-то сам этого не помню, но мама мне рассказывала, что так я грустил без отца, даже милиционеров за сапоги обнимал, думал, что сапоги — папины. И наступило в моей жизни счастье».

Конон Молодый любил автомобили и здорово умел водить. Сначала крутил баранку на старой «Волге» — пикапе еще первых выпусков с оленем на капоте. Потом «старушку» продали, и хотя новое авто купить было почти немыслимо, Конону Трофимовичу это удалось. Вместе с женой, сыном и приемной дочерью Лизой от первого брака Галины Петровны, четыре года подряд, с 1966-го, ездили отдыхать на море. Встречались с теми, кто знал, что за гость с женой и детьми к ним пожаловал. Принимали хорошо.

Вопреки легендам о том, будто разведчики могут здорово выпить, Конон Трофимович, это его сын знает точно, свою меру знал. Пьяным Трофим отца никогда не видел. Лишь однажды на дегустации в знаменитом Абрау-Дюрсо мать встретила подругу, вместе с которой была в оккупации. Той, дегустатору по профессии, на работе пить было вроде и не положено, и она пригласила друзей к себе домой. Вот тогда режим и был крепко нарушен. После, приехав в гостиницу, отец, хотя и был, по словам Трофима Кононовича, человеком исключительно демократичным, приказал: «Все, хватит. Ездим только на море».

Молодый, несмотря на то что был моложе Фишера — Абеля, поддерживал дружеские с ним связи. Оба с увлечением, которое тщательно скрывали от других, да и от себя тоже, наблюдали за съемками фильма «Мертвый сезон». В основу сюжетной линии картины и легла судьба Молодого — Лонсдейла. Первую часть фильма оба воспринимали относительно благожелательно: там были и опознавательные знаки, и какие-то эпизоды, все же напоминавшие то, чем занимались нелегалы. А над второй серией дружно подсмеивались. Молодого должен был играть не Донатас Банионис, а другой актер, настоящий красавец. Тогда на семейном совете с участием мамы и дочери Лизы решили обратиться к молодому режиссеру Савве Кулишу с просьбой подыскать кого-то на Конона похожего. Похожим оказался Банионис. Молодый с ним познакомился, что-то советовал. Но пришло время озвучивать картину, и не получалось: главный герой по-русски изъяснялся с сильным литовским акцентом. Так что на озвучку пригласили популярнейшего актера Александра Демьяненко.

Наступил ответственный момент. Первый просмотр двухсерийной картины. Собрался художественный совет. И судьба фильма повисла на волоске. Не нравился Банионис. Совсем был «не героическим, не видным». И Молодому пришлось его отстаивать еще во время съемок, объяснять, что героического и видного поймали бы моментально. А уже на худсовете один из редакторов обвинил режиссера в незнании специфики разведки. И тут слово взял разгневанный Молодый. Прямо спросил редактора, а сам-то он специфику разведки знает? И получив ответ, выпалил: «А я — знаю. Оставьте фильм в покое». И «Мертвый сезон», побивая все рекорды посещаемости, появился в 1968 году на широком экране, а затем и на телевизионном, которого не покидает и сегодня.

Ну а как складывалось у бывшего нелегала на работе? Его не наградили Звездой Героя, не присвоили звание генерала. Но он о наградах не думал. Даже разговоров об этом дома никогда не заводилось. Единственное, чего хотел, так это снова работать нелегалом.

Об этом рассказать мне мог только сын. Однажды он невольно услышал тихий ночной разговор родителей: «Галюша, хочу сделать пластическую операцию и снова уехать. Ты к этому готова?» Не успел, не вышло…

Все же полагаю, Конон Трофимович понимал, все это — только мечты. Его дело было столь громким, что обошло все газеты мира. Да и отпечатками пальцев, взятыми у него сразу после ареста, англичане наверняка поделились со всеми разведками стран НАТО.

Радовало, что по-прежнему трудится во внешней разведке. Его, как и Абеля — Фишера, назначили заведовать сектором. А в нем один-единственный сотрудник — он сам. Так бывало почти со всеми вернувшимися домой нелегалами. Конону это не очень понравилось. И чтобы показать не принятое тогда в органах недовольство, на первых порах выбегал в коридор, громко выкрикивая: «Ну, где же мой сектор?» Но все равно работу ценил, нравилось, что среди своих.