Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 24

Молодый был разочарован многим из того, что происходило в стране после короткой «оттепели» 1960-х. Немало повидавший за рубежом, он понимал, что мы можем жить лучше. Однажды они с Абелем, припоминает Трофим Кононович, отказались от праздничного пайка. Выдавали им такие к 7 ноября, к 20 декабря — Дню чекиста. За три рубля с копейками целый набор продуктов, которых тогда в магазине купить было сложно. Сидят они с Вильямом Генриховичем в своем управлении довольные, готовые осчастливить жен и детей. И заходит тут к ним приятель, до полковника еще не дослужившийся. Смотрит на паек и, вздыхая, говорит, что ему такого «не положено». И Молодый с Абелем тут же пошли и весь этот продуктовый дефицит сдали. По тем временам — поступок.

Сначала полковник занимался с ребятами, которые были готовы повторить его трудную судьбу. Потом Конона Трофимовича, которому не исполнилось и пятидесяти лет, отправили с оперативной работы на преподавательскую. Непонятно почему, ведь мог бы продолжать заниматься с молодыми разведчиками. Пришлось вживаться в новый коллектив, общаться с людьми, ему мало знакомыми. Наверное, это не приносило уж слишком большой радости, требовало определенного напряжения. Однако, по словам Трофима, отец переносил все испытания стойко.

А еще помогал отвлекаться от неприятностей хоккей, который Конон Трофимович очень любил. В лужников-ской ложе «А» тогда все болели за непобедимый ЦСКА, в крайнем случае за «Спартак». Конон же и небольшая группа товарищей в аккуратных пиджаках — галстуках нарушали гармонию. Сидя на лучших во Дворце спорта местах, страстно поддерживали «Динамо».

Это снова пришел на помощь Павел Георгиевич Громушкин, тоже страстный поклонник хоккея. Об этом он сам мне с улыбкой рассказывал. Уж не знаю, какими судьбами вознесся он на пост председателя дисциплинарной комиссии Федерации хоккея СССР. Полагались ему и пропуска, которыми он, как сам мне рассказывал, исправно делился ими с Молодым и его другом, знаменитым киноактером Вячеславом Тихоновым. И они нарушали доминировавший в ложе «А» настрой, громко поддерживая, кого же еще, конечно, динамовцев. Приятная была отдушина, которой пользовался еще один разведчик — легендарный Ким Филби, за годы жизни в Москве пристрастившийся к хоккею с шайбой и лично знавший немало хоккеистов, в основном из «Динамо».

После обмена Коэнов семья Молодого наведывалась к своим лондонским радистам. И Конон Молодый, и его сын восхищались Питером, Лону почитали боевой суперженщиной. На первых порах все разговоры с тетей Лоной и дядей Петей переводил Трофиму отец. Вскоре Лона уже бойко, пусть и с ошибками в падежах и ударениях, шпарила по-русски, а дядя Петя использовал жену в качестве переводчицы. С детьми Молодого, особенно с крестником Трофимом, отношения установились теплые, прямо родственные.

Трофиму было 12 лет, когда внезапно умер отец. Мать много болела. Часто, по три-четыре раза в год, ложилась в больницу, сослуживцы отправляли ее в санатории. Но все равно нервы не выдерживали. Столько прождать мужа и потерять его почти мгновенно. Так Галина Петровна до конца дней своих и не смогла поправиться. «И тетя Лона, и дядя Петя, у которых не было детей, даже хотели меня усыновить, — вспоминает Трофим Кононович. — Об этом тетя Лона рассказала мне незадолго до своей смерти, когда моему сыну Конону исполнилось уже лет двенадцать. Обращалась к своему начальству, просила. Но что-то тогда не получилось, сказали ей, что не могут. Моя мама об этом не знала. Лона была женщиной интеллигентной, деликатной».

Немало всякого накручено вокруг смерти Конона Молодого. Умер прямо во время пикника, где выпивали, закусывали. Сын, конечно, лучше других знает историю смерти отца. Конон Трофимович любил собирать грибы. Поехали в воскресенье, 11 октября 1970 года, в грибные места. Отец, как всегда, за рулем. Детей не взяли. Забрались далеко. Сели поужинать, и вдруг отец упал на траву. Мама рассказывала, что не мог пошевелиться. Пока добрались до телефона… Из всех телефонов мать помнила только номер Абеля. Дозвонились ему, и вконец расстроенный Вильям Генрихович мгновенно вызвал служебную машину. Автомобиль с медиками выехал в неблизкое Подмосковье. Но когда врачи добрались до места, было уже поздно. Конон Трофимович Молодый скончался от обширного инсульта. Ему не было и пятидесяти лет. Рок семьи Молодых: ведь и отец Конона, Трофим Кононович, тоже умер вот так же внезапно.

Сын, как и отец в юности, взялся за английский. Учился в специальной средней школе № 23 недалеко от дома. В разведчики не пошел. Но решил стать военным. Начинал в погранвойсках. В Москве служить было скучно, да и тошно. И Трофим попросился на далекую северную заставу, где сходятся границы трех наших скандинавских соседей. Довелось Трофиму Кононовичу дослужиться до начальника заставы. В 1989 году Молодого комиссовался по состоянию здоровья. Ждала его пенсия подполковника.

Сына своего назвал, как и принято в роду Молодых, Кононом. А у Конона подрос сынишка — правильно, не ошиблись — Трофим. Так что династия продолжается.

ДЕЛО «ПОРТЛЕНДСКОЙ ПЯТЕРКИ»

Конон Молодый, Моррис и Лона Коэны, их агенты принесли громадную пользу Советскому Союзу. Вот как оценивали работу наших нелегалов в британском Адмиралтействе после проверки всех ушедших в Москву данных: «В Королевском военно-морском флоте Великобритании не осталось секретов, которых бы не заполучила русская разведка».

Москва регулярно получала постоянно меняющиеся шифры ВМС Британии. Немалый интерес представляли доклады военно-морских атташе, передаваемые в страну экс-владычицы морей из всех морских держав. С избытком хватало сведений о технических новинках, поступающих на корабли. Особенно интересовали Центр подводные лодки. И интерес полностью удовлетворялся. Разведка знала о первой английской атомной подводной лодке. Были получены ее чертежи. Удалось добыть документы о гидролокаторах. Эти средства обнаружения подводных лодок производились в Англии с помощью американцев.

Гордон Лонсдейл — «Бен» — Конон Молодый решил и другую поставленную Центром задачу. Нашел подтверждение существования секретнейшей лаборатории в Портленде. Она существовала еще с военных времен, разрабатывая производство отравляющих бактериологических веществ. «Бен» добыл доказательства, что британцы, наши союзники по Второй мировой войне, к этой работе привлекали немецких ученых-нацистов, изощрявшихся в опытах по биологическому уничтожению над военнопленными и гражданскими лицами. Документальные свидетельства предъявили мировой общественности, в то время еще имевшей свое мнение, свой голос. Доводы столь неоспоримые и весомые, что, по существу, тогда и было запрещено применение биологического оружия.

Это ли не свидетельство успеха работы трех советских нелегалов.

Раньше английские исследователи преподносили дело Лонсдейла так, будто не было никакого предательства подполковника польской военной разведки Михала Голенев-ского. Якобы на Лонсдейла и его агентов они вышли сами, случайно обратив внимание на некого Гарри Хоутона.

Да, случайно, ибо в задачу контрразведки, как оправдывались потом сотрудники МИ-5, не входит рассмотрение дел о хулиганстве и антисемитизме. А как назвать человека, направившего сотруднику военно-морского объекта в «Центре подводного обнаружения» в Портленде анонимное письмо с рисунком свастики и словом «еврей» под ней. Отправителя нашли. Им оказался некий Гарри Хоутон. И, утверждал получатель угрожающего письма, этот человек, как и он, работал на секретном объекте, а в свое время на несколько дней «одолжил секретные файлы» и унес их домой для ознакомления. Кроме того, сообщалось, что Хоутон, в начале 1950-х годов бывший мелким морским чином в посольстве Британии в Польше, а теперь служивший таким же мелким клерком во вспомогательном управлении порта в Портленде, «живет не по средствам и много пьет». В СИС это сообщение полицейского констебля оставили без внимания, посчитав соседскими дрязгами, внимания секретной службы не достойными.