Скрытая Нота (ЛП) - Аларкон Нелия - Страница 52

Его рот сжимается, глаза пробегают по мне:

— Нравится тебе или нет, ты мой сын. Глубоко внутри что-то призывает тебя к величию. К действию. Жизнь, которую ты выстроил из поверхностного обожания и комфорта — этого тебе недостаточно. Ты жаждешь большего. Ты жаждешь чувствовать себя живым.

Я качаю головой, отвергая его слова всем существом. Но крошечный голос в самых темных глубинах моего разума шепчет, что он прав. Моя жизнь как сына Джарода Кросса дала мне всё и ничего одновременно. Может, это тот путь, по которому я должен пройти, чтобы наконец почувствовать себя живым?

Следовать за Куросаки значит убивать и калечить людей. Это то самое возбуждение, которое мне нужно?

Глаза Куросаки фиксируются на чем-то вдалеке. Это один из его лейтенантов.

— Готово? — спрашивает Куросаки.

Мужчина отвечает по-японски. Обычно я не понимаю ни слова, но сразу узнаю слово «Кросс».

— Что он сказал? — требую я. — О каком Кроссе он говорит? — Мои ноги движутся сами собой, и через секунду я оказываюсь перед Куросаки. — Если ты тронул хоть одного из моих братьев…

Куросаки поднимает руку. Сначала я в замешательстве, пока не вижу, как его «теневая охрана» отступает. Взгляд мечется по сторонам. Откуда взялась служба безопасности? Он держал столько людей в секрете?

— Ты боишься меня, — смотрю я в его морщинистое лицо, осознавая, что возвышаюсь над ним. Точнее, он начинает горбиться от старости. Он боролся за эту власть, за это влияние, но в конце концов умрет и оставит всё это. Это бессмысленно.

— Забудь о них, — он указывает на дорожку. — Завтрак?

Вместо того чтобы следовать за ним, я звоню Датчу. Я уверен, что слышал слово «Кросс», когда тот говорил с Куросаки. Нужно убедиться, что мои братья в порядке.

Гудки идут и идут. Датч не отвечает.

Маслянистое чувство сжимает горло. Что, если Куросаки схватил его? Что, если моих братьев пытают? Что, если они уже мертвы?

Линия соединяется.

— Алло? — шепчет Датч.

— Где вы сейчас? — рычу я. — Зейн с тобой?

— Да. Отец прислал геометку рано утром, мы как раз собираемся встретиться с ним.

— Где?! — отчаянно спрашиваю я. — Что ты видишь?

— Какая-то беседка и, кажется, здания в японском стиле…?

Желудок скручивается в узел, желчь подступает к горлу. Я оборачиваюсь к Куросаки. Он указывает рукой, улыбка не сходит с его губ:

— Сюда.

Глава тридцать восьмая

ФИНН

Куросаки ведет меня в обеденный зал внутри поместья, и я врываюсь туда первым, сканируя каждый дюйм пространства. Огромные окна. Деревянный стол. Шкаф для посуды.

Ни Датча, ни Зейна.

Я лихорадочно вожу головой из стороны в сторону, отчаянно пытаясь найти братьев. Проверяю, нет ли смежных комнат, но дверей нет. Комната пуста, если не считать нас двоих.

Снова звоню Датчу. Не отвечает.

Звоню Зейну. Тоже ничего.

— Где они? — спрашиваю я угрожающе спокойным тоном.

Куросаки садится за длинный деревянный стол. Его ножки едва выдерживают вес устроенного здесь пира. Пончики, вафли, блины, горы яичницы-болтуньи, бекон, сосиски и другая выпечка.

Я ударяю кулаком по столу. Столовое серебро дребезжит, но Куросаки даже не моргает.

— Если ты хоть пальцем тронешь моих людей, если упадет хоть один волос с их головы — наша сделка расторгнута. Я сожгу это место дотла и заберу тебя с собой в могилу.

На его губах играет всё та же насмешливая полуулыбка.

— Еда остывает.

— Где, черт возьми, они?!

Куросаки указывает на стул в торце стола:

— Я приготовил западный пир, полагая, что твой вкус к нему привычнее.

Моя грудь то раздувается, то опадает с каждым мучительным вдохом.

— Садись, — повторяет Куросаки, и в его голосе звучат стальные нотки.

Меньше всего на свете я хочу есть. Желудок завязан в узлы, и всё это будет для меня на вкус как пепел, но у меня здесь нет власти. Схватившись за спинку стула, я отодвигаю его и заставляю себя подчиниться.

Куросаки берет выпечку с джемом внутри.

— У меня не было шанса вырастить тебя, — говорит он так буднично, словно мы минуту назад не выясняли отношения перед сакурой. — Я многое пропустил. Учить тебя завязывать шнурки. Кататься на велосипеде. Мелочи, на самом деле. Но когда я видел ребенка, я всегда думал о тебе. Ты никогда не покидал моих мыслей. Вот, попробуй булочку.

Моя челюсть каменеет. Он приподнимает бровь, видя, что я не потянулся к угощению, и опускает тарелку. С тяжелым вздохом Куросаки кладет локти на стол и сцепляет пальцы.

— Твои братья невредимы. Пока что.

Я вздрагиваю, но не позволяю ему задеть меня. Спокойно смотрю ему в глаза и клянусь:

— Если это изменится, я не знаю, на что пойду.

— Они тебе не родня.

— Мне не нужно делить с ними кровь. Они — моя семья.

Я сверлю его взглядом, предлагая поспорить на этот счет. Куросаки поджимает губы, потянувшись за тостом:

— У меня нет с ними вражды.

— Тогда почему…?

— Вчера их отец забрал тебя куда-то без моего разрешения.

Поначалу я удивлен, что он знает об этом. Но потом осознаю, с кем имею дело. Рен и Хаято следили за мной днями напролет, а я и не подозревал. Даже его охрана растворялась в тенях, пока не приходило время показаться.

Куросаки откусывает тост и вытирает рот салфеткой. Вскинув руку, он дает знак кому-то войти. Двое мужчин вбегают, вкатывая телевизионный монитор на передвижной стойке. Они оставляют его, кланяются и тихо удаляются.

На экране — кадры с камер наблюдения пустого японского ресторана. Датч и Зейн входят, чтобы поздороваться с Джародом Кроссом. Я вскакиваю на край стула.

— Что это?

— Ш-ш-ш, — Куросаки прикладывает палец к губам, а другой рукой раскрывает ладонь. Кто-то подбегает и вкладывает телефон прямо в его ожидающую руку.

Поднося телефон к лицу, он командует:

— Помаши в камеру.

Мурашки бегут по коже, когда Джарод Кросс поднимает руку и начинает махать.

— Кому ты машешь? — голос Датча звучит глухо из динамиков телевизора.

Куросаки выключает звук на телевизоре и говорит в телефон:

— Джарод, я благодарен тебе за то, что ты вырастил Кейджи. Это правда. Однако теперь я здесь, и тебе пора научиться не превышать свои полномочия.

Из телефона не доносится ни звука. Это не двусторонний звонок. Я перевожу взгляд на экран, где Джарод Кросс сидит, выпрямившись, с плечами, приподнятыми к самым ушам, и пальцами, вцепившимися в столовые приборы.