Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 13

Он обвел комнату глазами и сказал:

— Все как было, так и осталось, как пять лет назад, когда я ушел отсюда и передал ключи Якуб-и Снавбару. Мы тогда боялись, что Саддам снова вторгнется в наши края[14]. Переживали, что потеряем все, придется начинать сначала. — Тут, будто бы что-то вспомнив, он нерешительно посмотрел на меня и спросил: — А что ты-то тут делаешь? Никто же, Аллах свидетель, не знает про это место, кроме нас с Якуб-и Снавбаром. Только он и я.

Стояла ночь. Мне не хотелось так вот сразу выдавать свои тайны. Я решил уйти от вопроса и сказал:

— Ты на лицо как ребенок, но у тебя тело старого дьявола. Ты слишком молод с виду, чтобы быть другом вождей. Не держи зла, что я отношусь к тебе с подозрением.

Он помолчал и ответил:

— Мне скоро исполнится тридцать пять. Лицо — самая обманчивая часть личности.

— И что ты здесь делаешь? — спросил я. — Кто тебя сюда отправил? Зачем ты явился в этот безжалостный лес в непроглядной ночи? Что тебе нужно? Что ты ищешь?

Он понурил голову и сказал:

— Имя мое Икрам-и Кев. А пришел я в поисках своего друга. — Он посмотрел мне в глаза и без тени страха добавил: — Я пришел в поисках друга, я его всюду ищу, но безрезультатно. Ищу друга детства, который однажды ночью куда-то пропал, больше его никто не видел. И я знаю, за его исчезновением стоит он. Точно.

— Кто он? — спросил я удивленно.

— Якуб-и Снавбар. Вождь, — ответил он.

Клянусь вам чистотою звезд, что указывают нам путь по морям, клянусь этим суденышком — ведь мне ведомо, что жизнь наша зависит от сноровки его капитана, — то было одно из самых горьких мгновений в моей жизни. Что-то у меня внутри — там, где встречаются истина и совесть, — вскрикнуло голосом раненого человека, что плачет на ветру. Я не знал, кто исчез и по чьей вине. Но я внезапно увидел и услышал жертв. Ночь наполнилась далекими криками, стонами погибших в пустыне, голосами замученных песками и звездами.

Он, будто бы прочитав мои мысли, произнес неуверенно:

— Ты мне не веришь, потому что ты его друг. Это он дал тебе ключ от этого дома. Ты его друг, но ты его не знаешь.

В тот момент весь мир, да и жизнь во всей ее совокупности предстала мне огромной неразрешимой загадкой. Я сказал:

— Ты его враг. Ты желаешь ему только плохого. Послушай, я не друг ни ему, ни тебе. Я двадцать один год провел в суровой, недосягаемой, раскаленной тюрьме посреди пустыни. Я вне всего. Меня не существует. И тогда не существовало. Мне неведомы ни твой мир, ни его, а вам обоим неведом мой. Я узник и к твоим невзгодам не имею никакого отношения.

Икрам-и Кев будто не понял, о чем я, и повторил: — Я ищу друга. Ищу его повсюду. Тайно посетил все места, где, по моим подозрениям, он мог находиться. Этот особняк — последнее из таких мест, но и здесь никого, кроме тебя. Годы приходят и уходят, а с ними и друзья. Но ведь каждому положено иметь хоть одного друга, который все еще жив. Не думай, что я плохой человек и желаю кому-то зла. Даже в годы революции я спас столько душ, сколько смог.

Я невозмутимо спросил:

— И мою можешь спасти?

Странен он был с виду — человек, только что вернувшийся с охоты, преследовавший в горах вымышленную добычу и остановившийся выпить чаю с пастухом.

Он изумленно посмотрел на меня и спросил:

— От чего я должен тебя спасти? От кого?

Я с первого же момента ощутил с ним связь. Вот человек, наделенный непорочностью и силой. Ни оружие, ни военная форма, ни гигантский рост не придавали ему грозного вида: скорее он напоминал озорного ребенка. Мы с ним были совсем разные. Он — с широким белым лицом. Выбрит так чисто, что на коже ни следа волос. Брови черные, тонкие. Удивительно сочные, полные губы. Такой огромный, что с легкостью мог бы взвалить меня на плечи, будто вязанку хвороста, и отнести куда вздумается. Я смотрел на него внимательнее, чем он на меня, и смотрел настолько беззастенчиво, что впоследствии мне стало стыдно. Я на тот момент еще не привык ощущать связь с другими. Его странная, выдающая все тайны внешность так заострила мою память, что даже в такую ночь, как сейчас, я все еще могу смотреть на воду и рассказывать вам про тогдашние дни.

В ту ночь, когда я спросил, может ли Икрам-и Кев спасти и мою душу, вопрос прозвучал из самых глубин сердца. До того я думал, что настанет день или ночь, когда кто-то появится в этом лесу, заметит этот дом и придет осведомиться, кто я такой. Я гадал, смогу ли вверить свою судьбу незнакомцу, настанет ли день, когда я решусь окликнуть незнакомца, проходящего мимо ворот, и попросить: «Эй, брат, прохожий, друг-странник, зайди и спаси меня».

Я постепенно утратил надежду на то, что Якуб-и Снавбар придет, возьмет меня за руку и в конце концов вернет живым существом обратно в мир. Я уверился: он намерен держать меня здесь вечно. Я неведомым образом превратился в узника его одержимости философией. В ту ночь, когда я попросил Икрам-и Кева меня спасти, я твердо решил отправиться в бескрайний внешний мир, чтобы узнать судьбу Сарьяс-и Субхдама и понять, что произошло за двадцать один год моего отсутствия. Не думайте, что я вернулся в мир из каких-то корыстных побуждений. Я хотел попасть туда, чтобы сбросить с плеч груз долгих лет в пустыне. Я вернулся зрителем, готовым совершить одно последнее странствие, а потом умереть, или бывшим садовником, вознамерившимся бросить последний взгляд в гущу давно им покинутого сада. В ту ночь я сказал Икраму:

— Спаси меня от песков, от пустыни. Я прошу тебя.

Я был совершенно уверен, что он меня не поймет.

Он, глядя на меня по-детски доверчиво, спросил:

— И что ты сделаешь с Якуб-и Снавбаром?

Вместо того чтобы ответить, я сказал:

— Мое имя Музафар-и Субхдам. Я хочу спастись от здешней тишины.

Услышав эти слова, он опустил свое оружие и промолвил:

— Аллах свидетель, Музафар-и Субхдам был одним из первых мучеников революции. Ты что такое говоришь? Музафар-и Субхдам давно умер.

— Верно, — подтвердил я. — Я давно умер. Но разве нет у нас права вернуться к жизни?

Мне пришлось ему все объяснить. Не думайте, что у меня были какие дурные помыслы или конкретные желания. Я просто чувствовал, что он меня не понимает, не осознает, о чем я говорю. Он слушал меня до рассвета, а я слушал его. Ему непросто было вникать в смысл моих слов. Музафар-и Субхдам был для него именем из древности. Одним из тех имен, которые раз услышал и больше не услышишь никогда. Он явно когда-то слышал и мою историю, но толком не помнил. Ему не показалось удивительным, что после двадцати одного года в пустыне я оказался в заточении в этом доме, зато его удивило, что я ничего не знаю. Он рассказывал о многих битвах, про которые я даже не слышал; про города, которых раньше не существовало; а я рассказывал про города и деревни, названий которых раньше не слышал он. За годы моего заточения были разрушены сотни городов и деревень. Когда он упоминал об уничтожении некоторых из них, я вскакивал и бил себя руками по голове; когда он говорил про полное и внезапное истребление жителей других городов и деревень, я принимался колотить себя как умалишенный. Он никак не мог понять, почему я так горюю из-за гибели и коллективного умерщвления людей, которых лично никогда не знал.

Но нет, друзья мои, я вовсе не думал, что Икрам-и Кев жестокий человек. Был он невероятно сердечным и доброжелательным, воистину сострадательным. Клянусь этими водами, что не было у него ни единого человеческого недостатка, просто он вырос в эпоху, когда люди утратили способность поражаться катастрофам. Всю ночь он рассказывал мне про разрушения, смерти и войны, а я раскачивался взад-вперед, пытаясь унять боль, точно старая лодка, что переваливается с борта на борт, колеблясь между жизнью и смертью. Он говорил о мире, не имевшем ничего общего с тем, который я когда-то покинул. Тот мир мне представлялся подобием рая. И хотя я год за годом засыпал песком его многоцветье, чтобы забыть его и перестать раниться о его красоту, то, о чем повествовал мне Икрам, было подлинным адом.