Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 12

Сестры очень внимательно выслушали его монолог, но ничего не сказали. Когда он закончил, Шадарья-и Спи печально произнесла:

— Мы не знали, что Мухаммад-и Дилшуша скончался. Приносим свои соболезнования. Да простит его Бог, и да дарует он вам терпение. Но он приходил сюда всего однажды, ночью, окликнул нас несколько раз и не вернулся более. Зашел на двор, но мы не открыли ему, потому что не подобает женщинам в поздний час открывать чужаку. Он явился в день наводнения. Даже не будь наводнения, мы бы все равно не открыли. Но во время наводнения люди должны помогать друг другу. Мы — две девушки, и мы никогда не выйдем замуж.

Даже если бы небо грозило упасть на землю и помешать этому могло одно лишь наше замужество, мы бы не согласились. Тем не менее я вот что скажу, Лавлав-и Спи: если твои визиты на могилу даруют ему покой, ступай. Действуй. Я мешать не стану.

Лавлав-и Спи произнесла испуганно:

— Только если ты пойдешь со мною. Я без тебя не могу. Я никогда не была на кладбище. Сходи со мной, пожалуйста.

Две сестры не были демоницами, какими их называли в сплетнях. Стоило им заговорить, и на поверхность всплывала их внутренняя красота. В тот день Сулейман-и Гевреян ушел из их дома с относительным покоем в душе. Некоторых удивило, что отец вот так поступил с убийцей сына, но он и не думал, что Лавлав-и Спи — убийца его сына. Убийцей стал его хрупкий стеклянный мир, не способный выдержать и легчайшего дуновения.

Дул сильный ветер. Сестры, в лучших своих белых нарядах, отправились к Мухаммаду на могилу. Волосы их вытянулись по ветру. Сестры вышли в середину кладбища, вокруг было пусто и совсем тихо. Кладбище с тысячами надгробий находилось на вершине холма. Ветер немилосердно трепал все вокруг. В воздухе плавал запах смерти — смерти, которую ветер лишил ее безусловного покоя. Ветер теребил мертвых.

Больше на кладбище не было никого. Две сестры в белом молча постояли у могилы и тихими, едва слышными голосами обратились к покойному:

— Прости нас.

В холодных закоулках своих душ обе считали себя неповинными, но в тех углах, где трепыхались чувства и сожаления, поселилась непомерная вина. Они запели прямо на могиле. Небо потемнело, эхо их голосов принесло усопшим покой. Судя по всему, давно никто не пел на этом кладбище. Закончив, сестры ощутили глубокое умиротворение. Ощутили, что ветер стихает, вечер наполняется благодатью, деревья пьянеют. В кладбищенском воздухе что-то изменилось.

Короткое молчание — и молодой человек, скрывавшийся за одним из надгробий, поднялся и произнес:

— Дамы, какие у вас прекрасные чарующие голоса! Я никогда еще не слышал таких прекрасных и волшебных голосов. Какие голоса, какое исполнение!

Внезапное и необъяснимое появление мужчины несколько ошарашило сестер.

Далеко не сразу они пришли в себя, а потом переглянулись и ответили:

— Спасибо, но нам вовсе не кажется, что у нас такие уж прекрасные голоса.

Молодой человек бестрепетно приблизился к сестрам в белом и сказал:

— Мое имя Сарьяс-и Субхдам. Слушаю я ваши голоса с того момента, когда вы начали здесь петь. Оценивать их не стану, ибо редко мне доводилось слышать женские голоса. Хорошо одно — что не только мулла читает молитвы по усопшим, но для них еще и поют две такие девушки. Как думаете, пение обрадует усопших?

Шадарья ответила:

— Не знаю, обрадует или нет. Но это могила Мухаммад-и Дилшуша. Он скончался две недели назад. От любви. Мы пришли перед ним извиниться и хоть немного его утешить.

Так и познакомились Сарьяс-и Субхдам и сестры в белом — у могилы, среди тысяч надгробий. Вечер стоял такой же, что и нынче: влажный и ветреный, и море своим грохотом запросто могло прервать наш разговор. Я сейчас не хочу подробно рассказывать об этой встрече. Достаточно упомянуть, что день прошел очень быстро. Дабы не повторилась история с Мухаммадом, две сестры не позволили молодому человеку долго с ними беседовать. Они стремительно зашагали вниз по склону холма, скрылись из виду. В тот день две сестры пытались спастись от неизбежного. Но что создано случаем — если это часть неотвратимой истории, сплетенной судьбой, — повторится в форме других случайных событий, сколько ты ни пытайся этого избежать. В тот вечер Сарьяс-и Субхдам стоял среди надгробий и улыбался сестрам, а они торопливо шагали вниз по склону холма, будто убегая от судьбы.

Встреча Сарьяс-и Субхдама с двумя сестрами была совпадением лишь отчасти. Он раньше был одним из ближайших друзей Мухаммада, а вот то, что в этот ветреный вечер он оказался на могиле одновременно с двумя рослыми сестрами в белом, действительно стало случайностью. Многие друзья Сарьяса находились на кладбище. С самой его юности друзья его один за другим отправлялись сюда на покой. Некоторых убили еще до восстания; других убили по ходу ежедневных стычек и боев после.

Сарьяс и Мухаммад-и Дилшуша стояли у порога раскрытия величайшей тайны их жизней. Да какой тайны! Да уж. Прошу вас, не спрашивайте меня о ней, не спрашивайте — и все. Сегодня я не скажу ни слова, какая бы ни терзала меня печаль. Смотрите, даже небеса плачут, как будто находятся у меня в сердце. Да и в любом случае не позволит нынче ненастье нам поговорить. Даже море сегодня не в духе. Я бы хотел прямо сейчас заглянуть в непроглядную тьму моря. Отпустите меня. Нет у меня желания нынче продолжать. Оставим тайну Сарьяс-и Субхдама и Мухаммада до другой ночи. Позвольте мне посмотреть на бескрайнее море и поплакать.

7

Однажды темной ночью меня в моем труднодоступном заброшенном гостевом доме разыскал незнакомец. Я услышал, как внезапно распахнулось окно, как что-то разбилось. Луч фонарика, светившего откуда-то снизу, упал на занавеску, и я увидел в кайме деревьев крупного мужчину. Он явно бывал тут раньше и знал, куда идти. Я-то думал, что никому нет ходу в зеленый особняк, и его появление наполнило меня внезапным страхом и сомнениями. Роста он был гигантского. Я никогда раньше не видел таких великанов.

Ощутив мое присутствие, он прошептал:

— Кто ты?

Я встал напротив него и сказал:

— Никто. А ты кто? Это мой дом. Я тут полгода живу. Ты кто? Гость или заблудился? Друг или ищешь что-то?

Незнакомец приблизился вместе со своим фонариком. Я до того спал в полутемной комнате на втором этаже, но тут вышел и встал на верхней площадке лестницы. Он стоял на нижней ступени на первом этаже, и в руках у него было странное, доселе мною невиданное оружие. При великанском росте лицо у него было совсем детское. Одет он был в пехотную армейскую форму, на погонах множество лычек. Я почувствовал — он не знает, как ответить, не хочет мне ничего выдавать.

Потом чуть испуганно, но хладнокровно он спросил:

— Кто ты? Страж или гость? Гость не станет жить полгода в заброшенном гостевом доме. Я руководил его строительством. Это тайное место, построенное для далекого будущего. Что ты здесь делаешь?

Похоже, увидев меня, он опешил. Он никогда не видел существа, мне подобного. Не ждал, что в такую ночь набредет на кого-то, у кого борода выросла до ступней, волосы достают до пояса — здесь, в этом странном месте, да еще и в арабской галабее[13], которую я годами носил в пустыне.

Я невозмутимо ответил:

— Я узник. Провел в заточении двадцать один год. Я не настоящий человек. Я видение. Я и существую, и не существую.

Он поозирался и опасливо спросил:

— Можно я присяду, пока мы говорим?

Он и не догадывался, как я рад появлению хоть какого человеческого существа. Откуда ему было знать, что вот уже двадцать один год я не видел никого, кроме Якуб-и Снавбара и пустынной стражи. Он не понял, что я имел в виду. Поглядел на меня крайне подозрительно, как на умалишенного, мол, я повредился головой и играю словами. Мы включили каждый свою настольную лампу и сели друг напротив друга на два черных дивана.