Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 14

Целую ночь он рассказывал мне истории уничтожения, переходя от одной повести о внезапной гибели десятков тысяч людей к следующей. Он не умолкал до рассвета, повествуя о канувших городах, о чуме и холере; о вымирании множества племен и кланов; об исчезновении птиц и сотен видов цветов; о падении и гибели звезд, о рождении городов из пепла предыдущих. Пришло утро, а я все продолжал невольно раскачиваться, он же по-прежнему говорил своим холодным, низким, невозмутимым голосом. Ни испуга не было в его словах, ни равнодушия. Он был свидетелем всех этих ужасов, и его по-детски чистый вид не вязался с выражением глаз, в которых мелькали страшные тени. С первым лучом зари он собрал свои пожитки и стремительно удалился, будто спугнутый призрак.

Я произнес с мольбой:

— Не покидай меня. Возьми с собой. Спаси. Ты же спасал людей, правда? Спаси и меня. Мне многое нужно сделать. Многое узнать.

Он не стал меня дожидаться. Уже с порога, напоминая крупную исступленную птицу, поднятую выстрелом на крыло, он сказал:

— Музафар-и Субхдам, никто не должен знать, что я был здесь. Мне это может стоить жизни. Я еще приду к тебе. Я сильно задержался, мне пора.

Договорив, он скрылся за воротами.

Поначалу он мне показался видением. Не однажды случалось такое за долгие годы в пустыне. Раз за разом я просыпался среди ночи и видел, что надо мною парят, беседуя, какие-то существа или люди, принявшие форму воды, вихря, черного кристалла, белой пены. Они приходили поговорить со мной про ветер, луну, Судный день, про дождь и слякоть. Именно поэтому после его ухода я подумал: вся эта ночь была просто галлюцинацией, темным вымыслом. Но, к величайшему моему удивлению, едва следующей ночью сгустилась тьма, он вернулся.

На нем была та же одежда, та же зеленая кепка[15]. И оружие при нем было то же. Он спросил прямо с порога:

— Зачем ты ищешь свободы? Чего от нее хочешь? Что нам дала свобода? Чего ты от нее ждешь?

Похоже, он весь день только обо мне и думал.

Я ответил:

— Я хочу отправиться на поиски Сарьяс-и Субхдама. Тебе все ведомо. Ты обыскал каждый уголок этой страны. Скажи, не доводилось ли тебе услышать имя Сарьяс-и Субхдам? Не ты ли сказал, что каждому положено иметь хоть одного близкого друга, который все еще жив? Не ты ли пришел в этот лес в поисках друга? Сарьяс-и Субхдам был моим сыном.

Когда я упомянул имя Сарьяс-и Субхдама, вся краска отхлынула от его лица. Он задумчиво произнес:

— Так Сарьяс-и Субхдам был твоим сыном? Правда?

Я ответил:

— Если и есть у меня желание вернуться в мир, вновь поселиться рядом с живыми, так только из-за Сарьяса. Сарьяс-и Субхдам был моим сыном. Ты ведь знаешь его, правда? Правда?

Он грустно ответил:

— Нет, я его не знаю. Никогда не знал и не встречал, но точно знаю, что его нет в живых. Сарьяс-и Субхдама давно убили. Полностью мне его история неведома, но ведомо, кто ее знает.

Так мне в руки попал первый ключ. Я сказал:

— Икрам-и Кев, забери меня отсюда. Я хочу побывать на его могиле. Мне нужно отсюда выбраться. Помоги мне.

Странным он оказался человеком. Он сказал:

— И куда ты собрался? Ведь ты не знаешь никого в этом мире, у тебя нет ни дома, куда ты бы мог вернуться, ни друга, который тебя приютит; имени твоего в этом мире больше не существует. Уверяю тебя, мир убежден, что ты умер. А кроме того, если Якуб-и Снавбар тебя обнаружит, он превратит твою жизнь в ад. И у меня нет убежища, куда я бы мог тебя отвести.

Я вскричал, точно рассерженный дервиш:

— Но у меня есть земля, ночь, день, тень и свет. Передо мною мир во всей его бескрайности. В нем тысячи полей, готовых меня кормить, тысячи деревьев, готовых меня приютить, тысячи ветров, готовых меня прятать. Я друг вселенной, могущественных небес, ветра, лунного света.

Он ответил:

— Ты не понимаешь. Он тебя найдет. У него люди повсюду. Бесполезно.

Я выкрикнул в ночь во всю силу легких:

— Верно, нет у меня ни друзей, ни пристанища, но деревья или воды примут меня к себе, или пещера приветит. Мертв я только по официальным сводкам. Мертв я только в глазах закона, что правит миром. Но я не мертв для сокровищницы природы: вода, птицы, деревья и облака меня не забыли. Мне есть место в этой вселенной. Есть моя доля в пшенице, что прямо сейчас растет на полях. В воде, что питает мух и волков, тоже есть моя доля. Не такой уж я неприкаянный. Найдется мне и кров, и укрытие, найдется кому поделиться со мною пищей.

Икрам-и Кев невозмутимо выслушал и сказал:

— Что ж, но ты должен знать одно: в тот день, когда ты отсюда уйдешь, все изменится. Ты ввяжешься в непримиримый конфликт. Чтобы вступить в войну, нужно заранее подготовить укрытие.

Прислушайся к моим словам, Музафар-и Субхдам, я действительно хочу помочь, но тебе понадобятся крыша и четыре стены, понадобится жилье. Природа все дает человеку: ветер, ночь, сад. Все, кроме жилья. Человек без жилья бесправнее бродячей собаки. Собственно, все, что дает человеку природа, для того и предназначено, чтобы он построил себе жилье.

Я ответил:

— А кто сказал, что мне нужно жилье? Оно у меня было двадцать один год. Я хочу отныне жить под дождем, в свете луны и общаться с единственным собеседником — вселенной.

Он помолчал. На лбу у него выступила капля пота, пота усталости. Он напоминал большую покорную лошадь, что жарким вечером смотрит из окна во тьму, будто бы с чем-то прощаясь. Ему было жарко и душно, а мне холодно. Когда он вновь поднял глаза, я осознал, что он глубоко задумался. Думая, он всегда прикрывал глаза и потел.

Он сказал:

— Нынче еще не та ночь. Рано трактовать твою свободу. Люди всегда с этим торопятся.

Вот так я и впал во все те грехи, от которых меня хотел уберечь Якуб-и Снавбар. Икрам был чист. Долгие годы участия в войнах не смогли запятнать изумительную непорочность его сердца. Его великанская фигура, его невозмутимость, внезапно перерождавшаяся в панику, навечно перед моим мысленным взором. Где бы я ни оказался, перед сном я всегда думаю о нем. Утром, прежде чем встать, вижу его образ. Стоит мне увидеть прозрачную чистую воду, я тут же о нем вспоминаю. Как будто Аллах предпринял особое усилие, чтобы сотворить его душу.

В конце, с тихим смешком — такой слышишь от человека, что минует тебя на улице и тут же растворяется в темноте, — он произнес:

— Свобода — это ладно. Но допустим, я тебя вытащу, а ты потом не вынесешь ночи, ветра и бурь, и дерево тебя не приютит, и лунный свет не спрячет — что тогда? Куда ты подашься?

Я тут же выкрикнул ему в ответ:

— Вернусь в пустыню… к пескам… или в любое вечное пристанище… Послушай, Икрам-и Кев, мне суждено странствие, и я должен его совершить. На меня возложена миссия, и я должен ее выполнить. Так и никак иначе. Есть причина тому, почему за двадцать один год я не умер. Есть предназначение в том, что мы с тобой здесь встретились. Это не судьба, а нечто более странное. Математически вычисленное. Если бы ты сюда не пришел, то в иную ночь, в ином году иной человек прошел бы мимо. Мимо рано или поздно пройдет заблудившийся охотник, и я окликну его: «Эй, друг, возьми меня с собой».

Он невозмутимо ответил:

— Зря ты тешишься такими фантазиями. Дорогу сюда знаем только я и он. А все остальные заплутают среди деревьев. И судьбы не существует. Дом этот — самое тайное и странное из всех укрытий. Недолгое время я был единственным, кому он доверял. Он держал меня за бессловесного болвана, которого можно наказать за то, что он задал не тот корм его лошадям, накормил соловья не теми зернышками проса, а кроликов — не тем салатом. Много лет назад, вскоре после победы революции, я стал его телохранителем. Я не думал, что кто-то захочет его убить, ведь у него были хорошие отношения с вождями всего мира. Так вот, они все хотели его убить. Однажды вечером он так сурово наказал меня за гибель одного из кроликов, что я заплакал. Никогда до того не плакал. Никогда — в суровых битвах, вооруженных стычках, переходивших в рукопашную, при газовых атаках — так не страдало мое самолюбие. Я его ненавижу. Он и его друзья забрали себе все, абсолютно все. Нам осталась единственная тайна, единственное, куда им не добраться: наши души, наши внутренние миры. Не надейся, что природа тебя спрячет, — он могущественнее природы. Правители, партии — все они могущественнее природы.