Мельница (СИ) - Шелест Михаил Васильевич - Страница 50

Я пытался удержать Митю, но рукав, и вправду, остался у меня в руке, а брат грохнулся на спину. Земля содрогнулась. Из Мити вырвался «ох» и он потерял сознание. И, вроде, головой не бился, а вот гляди ка.

Мы с отцом перепугались так, что не знали, что делать. Однако, пульс присутствовал, значит Митино сердце билось.

— Сотрясение, — сказал я, держа пальцы на его запястье. — Нокаут. Сейчас очнётся.

Я поддал «жару» и Митя открыл глаза.

— Что так жжётся? — спросил он. — Где я? Что случилось?

— Упал ты, Митя, — сказал я. — Говорил тебе, что не надо бороться. Мы ведь не дети. Такая масса! Сравнили жопу с пальцем. Вспомнили они, как в детстве боролись. Как дети падают и как взрослые… Сила — есть масса на ускорение. Вот и умножьте! Мужик с пяти метров может разбиться нахрен, а ребёнок с седьмого этажа упадёт и может живым остаться.

— Так это ты меня уронил? — спросил Митя, пытаясь перевернуться на бок. — Охохошеньки…

— Может полежишь немного? — спросил участливым тоном отец.

— Встать попробую…

Он приподнялся встав на колени и его повело в сторону.

— Да, полежу лучше, — сказал он и снова лёг на спину.

— А ты не мог аккуратнее? — буркнул отец.

— Вот только меня не надо сейчас… У меня рефлексы. Как у боксёра. Противник раскрылся и получил. Так и я. А как ещё такого бугая забороть? В захват идти? Чтобы он меня разорвал как Тузик грелку?

— Как кто? Ха-ха-ха… Кхе-кхе-кх… Как Тузик грелку?

Я понял, что с его лёгкими не всё в порядке.

— Так. Тихо, — сказал я. — Помолчи.

Я положил ладонь на Митину грудь и сконцентрировался на ней.

— Ты смотри, как тепло, — сказал брат. — Печёт, как горчичник. Это ты так руками можешь?

— Не отвлекай, меня, Митя. Мне надо сосредоточиться.

— Ты колдуешь, что ли?

Я промолчал.

Наконец, я почувствовал пустоту.

— Полегчало, вроде. А то, даже дышать больно было.

— Попробуй встать, — попросил я.

Брат перевернулся на четвереньки и встал на ноги.

— Не кружится. А то тогда чуть не траванул. Точно, сотрясение было. А сейчас…

Он покачал головой из стороны в сторону.

— Ничего, вроде.

Он посмотрел на меня, расширив глаза.

— Так ты и мамку нашу вылечил?

Я молчал.

— А я смотрю она и вчера, и сегодня весь день радостная такая. Даже на батю не злилась. Ну, ты молоток, Мишка!

Митя протянул мне свою гипертрофированную молотом правую ладонь. Левая тоже была большой, но правая, всё же, значительно больше. Я пожал его руку и мы обнялись.

— Напугал ты нас, чертяка, — сказал я и подумал — А смог бы я его достать с того света? Бр-р-р… Не хочу даже думать об этом, не то, что пробовать.

Глава 24

Отец всю обратную дорогу молчал. Когда мы шли к вокзалу по ночной деревне, подсвечивая себе взятыми из дома фонариками, чтобы не вступить в лужу, или в коровью лепёшку, он несколько раз пытался положить руку мне на плечо, но раздолбанная дорога мешала идти рядом, оставляя иногда проходимой только узкую «тропку». В грязь лезть не хотелось.

Потом, когда ждали поезд, отец сказал:

— Большое дело сделал, ты, Мишка! Спасибо тебе.

— Мне-то за что? — искренне удивился я. — Я же не пахал, не сеял, дрова не рубил. Наложил руку и всё. Не устал ни капельки. Даже не почувствовал ничего.

— Ты ничего не чувствуешь, когда лечишь? — удивился отец.

— Я, пап, не лечу, — покрутил я головой. — Не знаю, что там происходит. Сначала ощущаю, что моё тепло во что-то упирается, а потом — бац, и пустота. Значит всё. Конец сеанса. А что там происходит, я не знаю. Наверное, рассасываются болячки.

— Интересно, все болячки рассасываются или…

— Когда-нибудь узнаем, — сказал и вздохнул я. — Посадят меня в какой-нибудь НИИ и будут исследовать.

— Да-а-а… Не хотелось бы жизнь на это положить. На алтарь, так сказать, науки. Я попросил Митю и Марию не распространяться. Но… Про опухоль никто, кроме детей не знал. Митя с Колей мужики серьёзные. Да Коля и не знает, наверное. На Сахалине живёт… А вот Надя с Верой могут и растрындеть.

— Да, кто им поверит? — спросил я.

Объявили о прибытии поезда. Здесь на узловой станции поезд стоял довольно долго, в отличие от других, где порой и до своего вагона дойти не успеваешь и садишься в любой, а потом идешь по переходам к своему.

В вагоне поезда Москва — Владивосток все спали. Нам достались две боковые полки, где мы и расположились, получив у проводницы стопку с бельём и постелив постель. Во Владивосток прибыли в шесть часов утра, так что, даже едучи на трамвае, я успел и в школу на первый урок. Оставалось два дня до десятидневных военных сборов, а потом каникулы.

Я ожидал от них чего-то волшебного и собирался провести их активно. Митя звал в Губерово, обещая и рыбалку, и охоту на оленя-пантача. Раньше я всегда приезжал на лето к бабушке. Когда был маленькие, — чтобы родители от меня отдохнули, как стал постарше — помочь ей по хозяйству.

На Губерово в этот раз я хотел потратить июнь. Всё равно Светлана будет сдавать экзамены, а память подсказывала, что до середины июля Владивосток накроют туманы и морось. Ради солнца и ягод и отправляли нас с Иркой в деревню от тяжёлых туманов. Сейчас мы уже выросли и ездили на поезде самостоятельно, а раньше кто-нибудь отвозил, да: или тётка Галина, или мама.

В той жизни на охоту Митя меня не брал. Из ружья стрелять давал. Дом стоял на отшибе, а для ружей сейчас и разрешение не нужно никакое. Пошёл, купил в магазине и пользуйся. Правда, лицензия на зверя-птицу требовалась. Но в деревне пор егерей и не знал никто. Браконьерили понемногу все. Взял ружьё у родича, пошёл, взял зверя. Даже рядом с деревней и кабана и оленя было завались. Но сезонность селяне, чаще всего, соблюдали и сами наказывали тех, кто «хулиганил».

Что-то почувствовал во мне Митя в этот раз, что предложил поохотиться. Городской я всё-таки и для них, деревенских, маменькин сынок. И похож я был больше на маму, а не на отца, и задохлик был класса до восьмого. То меня комары закусывали, то пчёлы. А вот после восьмого я тогда повзрослел, да. Ну а сейчас и подавно. Сестра Ирка сказала, что у меня взгляд «волчий» стал. Неподвижный. Только лицо ещё время от времени кривилось, выдавая эмоции. Но я с этим боролся.

Почему я так размечтался о каникулах, хотя планировал трудиться, трудиться и трудиться? Да, потому, что мои директрисы, увидев, как я работаю, уволили своих грузчиков за постоянное пьянство и взяли боле-менее «нормальных». Где они их нашли, кто знает, но нашли-таки. Так я остался без подработки. Да и ОБХСС стал крутиться возле магазинов. Мне ведь денежку не официально платили.

Про перепродажу джинсов и Зару я родителям сказал, и они не стали читать мне мораль. Начитанный папа успокоил маму, сказав: «Не волнуйся. Его пока не посадят».

В тот же понедельник вечером пришла Светлана и принесла сиамского котёнка.

— У соседей кошка окотилась, — сказала Света. — Не возьмёте?

Я вспомнил этого кота. Он у нас пробыл год. Потом по весне спрыгнул с балкона — второй этаж, клумба — и удрал. Мы его искали, нашли. Он снова удрал и с концами. А кот был умный. Ничего не драл и в туалет ходил в унитаз. Папа его приучил.

Мама, увидев это голубоглазое чудо, разомлела и сказала, что никому его не отдаст. Папа только крякнул, но возразить не посмел, опасаясь воя и стенаний. Слишком уж у мамы был категоричный тон.

— А вы себе кого оставили? — спросила мама.

— Мы оставили кошечку, — ответила Светлана.

— Как назвали?

— Микки, — сказала Света и покраснела.

Я подмигнул и она улыбнулась.

— А мы как назовём? — спросила мама.

— Флайтом назовём, — сказал я, вспомнив, как он полетит в свой третий полёт с балкона от папиного пинка. Достал он тогда всех своим весенним гоном. Но маме мы тогда ничего не сказали. И не скажем, ха-ха-ха… Подберёт кто-нибудь. Сиамский же… Они сейчас рублей двадцать стоили.