Мельница (СИ) - Шелест Михаил Васильевич - Страница 51

Кот- то был хороший, но из-за него и я пострадал серьезно. Когда Флайт убежал первый раз и мы его нашли, все в округе знали, что он пропал и нам принесли сиамского кота, похожего на нашего. А наш уже был дома. Ну я с дуру и впустил второго кота в квартиру, думая найти хозяев. Как они сцепились! И как начали носиться по квартире! Короче, схватил я первого попавшегося, а это оказался чужой. А он вцепился мне в правую руку со стороны вен и сухожилий и зубами и когтями. Я так и выкинул его на лестничную площадку с куском своей плоти. Шучу3, конечно, про кусок, но раны получились не шуточные.

Мне коты никогда не нравились, но тут, как говорится, не соскочишь. Но я знал его судьбу и потому был спокоен. И надо же, какое я ему имя дал? Флайтиком кот был у меня и в тот раз, ещё до прыжков с балкона. Но кот был, действительно, хороший. Если бы не его дикий ор по весне. Хотя… Ведь можно ему и обрезание сделать, по самые помидоры, хе-хе… Кастрацию, да… Подумаю я об этом, подумаю. Может и останется нас котейка.

Он у нас очень добрый был. В отличие от того, которого возьмёт тётка Галина. Тот стал просто опасным для гостей. Я лично его по-настоящему боялся. А тётку кот любил, но тоже покусывал за пятки, после того как она его поругает. Потихоньку так. Кусь-кусь, кусь-кусь… Тётка ржала. Она очень была крута. Её не только сиамский кот боялся, а и мцж дядя Саша, и дети: Ирка с Сашкой. А за гостями кот сразу начинал охоту. И не дай Бог когда-то на него цыкнуть. Тот не забывал оскорблений никогда. Так папа как-то попытался призвать кота к порядку. Ну и всё, — стал персоной нон грата. Ха-ха-ха… Не-е-е… Скажу Светлане, чтобы тётке кота не давали.

За год у меня, в основном, были четвёрки. Пятёрки стояли по нескольким предметам: труд, физкультура, английский, история, литература. По химии стояла четвёрка за счёт пятёрки, полученной в последней четверти. У меня в голове, вроде как, стали складываться пазлы знаний о химии, как науке. Однажды что-то щёлкнуло и я осознал, как элементы преобразуются в вещества. Но с химией я бился ежедневно, даже если и не задавали ничего. Терпение и труд перетёрли гранит химической науки в песок и скоро из моих жерновов должна посыпаться мука.

Первого июня мы получили противогазы, сели в кузова военного грузовика и в сопровождении двух морских пехотинцев в звании старшего лейтенанта и сержанта отправились на военные сборы. Что там будет, я хорошо помнил, и эйфории, охватившей мальчишек, не испытывал. Кроме необходимых вещей в рюкзаке у меня лежало десять банок тушёнки и десять банок сайры бланшированной в масле. Питание будет отвратным, а растущая мышечная масса требовала белок. Меня и тогда преследовало чувство голода, а сейчас, когда я ежедневно грузил себя тренировками, ожидал его обострения.

На правах чемпиона я выпросил у военрука свободный выход за пределы лагеря для дальних пробежек. Николай Васильевич сначала усмехнулся и сказал, что физических нагрузок мне хватит, но я настоял. И да, морпехи будут грузить нас не по детски. Но я понимал, что без ежедневных дальних пробежек, я «сдуюсь». Ну, как, дальних? Я бегал, примерно, пять километров по пересечённой местности, делая два «оборота» вокруг «моей» сопки. Для этого мне требовался примерно час. Вот его-то я и выпросил у военрука.

На следующий день я понял, что здесь мне и одного «круга» будет достаточно, потому, что морпехам делать было нечего, как и давать нам, салабонам, и они гоняли нас в хвост и в гриву. После зарядки мы завтракали, потом изучали оружейную матчасть, тактику боя, учились окапываться, ползали по-пластунски и ходили строем. После ужина я уходил в лесок, где понаделал себе макивар и занимался «рукопашкой».

Зачем я себя так муштровал? А чем ещё заниматься? Мозг простаивал его надо было чем-то занять, вот я и занимался самосовершенствованием, наблюдая за телом, которое требовало нагрузок. Все свои наблюдения и реакции организма я заносил в журнал. Мне было интересно, что со мной происходит, но ничего необычного за собой я не замечал. Сердце стучало как обычно, лёгкие прокачивали воздух, метаболизм не беспокоил. По всем параметрам я был самый обычный подросток.

Я же помнил себя. На самом деле, грузить тело я начал ещё летом после восьмого класса. Оно, моё тело, вымахало вверх и накачалось мышцами, как-то резко. Мне нравилось самбо и вообще борьба, скалолазание и просто физкультура. Вот тело и вяло своё. И я почувствовал, что могу больше. С началом учебного ода я стал бегать. Зимой вдруг выпал снег и я перешёл с пробежек по лесу к катанию на лыжах. Катался на коньках. Причём, мне нравилось это делать в одиночку. Просто катаясь разными способами.

И вот сейчас я, вроде как, естественно продолжал прост наращивать нагрузки. Если бы не одно «но». Ко всему этому я ещё занимался и с утяжелениями. И тело только «радовалось» тому, что я с ним делал.

Съездили на стрельбище. Отстреляли свои три патрона из автомата. Особой целкости я не показал. Всё, как и тот раз. Девять, восемь, девять. Однако в этот раз со ста метров я видел, куда попадал и я вдруг вспомнил, что зрение у меня уже тогда было «близоруким». Минус ноль-семьдесят, кажется… И в январе зрение было не очень. А сейчас — зрение «поправилось». Значит и у меня «внутре» тоже восстановительные процессы идут.

И тут я понял, что, скорее всего, эти изменения произошли у меня не сами по себе, а после того, как я после успеха с дочерью Андропова, папой и тёткой Марией, попробовал «наложить руки» и на себя. Тогда я испытал тот же эффект, сначала сопротивления, а потом проваливания в пустоту. И снова я ничего во время сеанса не почувствовал. Ни внутри, ни снаружи. И вот теперь я вижу на сто метров отверстие от пули 7, 62 на ростовой мишени. Собственно, потому-то я и выбил третью девятку, что смог скорректировать третий выстрел относительно второго.

Сказав, что стрельбу закончил, я осмотрел перспективу и разглядел на море два маломерных буя. Я знал, что до них отсюда было точно триста метров, как и до танка-мишени, стоящего на противоположном мысу. Этот полигон я знал, как свои пять пальцев. В девяностых годах мы с него не вылезали, стреляя из всего, что стреляло. Даже из крупнокалиберных бэтээровских пулемётов и РПГ-7. Из РПГ болванками, естественно.

Я заметил и дот, стоявший на расстоянии двухсот метров, в амбразуру которого мы забивали болванки, как гвозди.

Прозвучала команда: «К мишеням». Подошли. Посмотрели. Похвалили.

Когда все отстрелялись из автоматов, выдали карабины. Из него можно было стрелять с закрытыми глазами. Навёл, прицелился, закрыл глаза и… Шучу, конечно. Однако с карабина я все пять пуль всадил в десятку. Всегда любил армейский СКС.

— А ну-ка, ну-ка, — сказал начальник полигона, аж целый полковник, наблюдавший за стрельбами. — Я его ещё тот раз приметил, когда он из автомата две девятки и восьмёрку выбил. Дайте ему полную обойму. Перезарядишь сам?

Это он про меня, оказывается. Выщелкнул магазин. Отдал. Дали полный. Вставил, защёлкнул.

— К стрельбе готов.

— Огонь.

Дослал патрон, прицелился, сосредоточился на мишени и снова, как только что, представил что тыкаю пулей, как штыком. Бах, бах, бах… И так десять раз.

— Ох, ничего себе, — сказал полковник.

— Стрельбу закончил, — сказал я, открывая затвор.

— Чисто! — сказал морпех.

— Женя, сфотографируй его мишень, пожалуйста, — попросил наш военрук мальчишку с фотоаппаратом. — Пусть он пройдёт к мишени?

— И я тоже хочу вблизи на это посмотреть.

Для меня ничего удивительного в моей «целкости» не было. Настрелялся я за свою жизнь из всёкого разного оружия достаточно. Да и своё нарезное имелось для охоты. Правда зрение подводило и стрелял я в последнее время в крупного зверя только через оптику. Не хотелось оставлять подранков. А тут сто метров да лёжа с упора… Даже не смешно.

— Стрелял когда-нибудь? — спрослил полковник.

— В деревне брат давал и в тир мы ездили из мелкашки стреляли.

Военрук кивнул.

— Талант у тебя, парень, — кивая головой и думая о чём-то своём, сказал полковник. — Грамоту ему хоть дайте.