Мельница (СИ) - Шелест Михаил Васильевич - Страница 48

— Эти ребята, пока их га одно место не прихватишь, не верят, что им что-тогрозит. У них мозгов нет это понять. Только с наручниками на лапах они что-то начинают подозревать. А доходит до их только за решёткой.

— Предлагаешь их посадить? — вскинул брови «водитель».

— Говорю это, чтобы вы не обольщались, что после простой беседы, они откажутся от злодеяний.

— Хм! Злодеяний… Грамотно излагаешь. Тебе бы книжки писать.

— Сегодня уже предложили начать со статьи в газету. Обещали опубликовать.

— Да? Понятно. Тебе же шестнадцать лет, а ты рассуждаешь, как взрослый. Как так?

Я промолчал.

— И своих, хм, товарищей, сдаёшь, хм, ментам. Мальчишки твоего возраста так не поступают. Не думай, я не в укор тебе. Просто понять тебя хочу. Ведь нам дальше с тобой работать.

— Не товарищи они мне, — сказал я. — И зачем мне лишаться здоровья? А ещё хуже, зачем на зону идти, если я кого-то покалечу? Вот вы про Рошкаля сказали, что инвалидом может остаться. А ведь мог бы, если бы я в попыхах ему руку ломал. И не стал бы Женька чемпионом РСФСР.

— А он, что чемпион? И почему «не стал бы»? Когда «стал бы»?

Я отмахнулся.

— Метафора. Ладно. Пойду я. До свидания.

— До свидания, Михаил.

— Это что такое? — спросила мама меня с порога, взяв с полки тахты «Ладоги» телефонный аппарат.

— Телефон сегодня провели, — сказал я.

— А аппарат откуда? — спросил папа из кухни, где ужинал.

— У них был с собой. Я купил.

— С чего бы это нам телефон поставили? — спросила мама.

— Может, у их команда, всем чемпионам телефоны ставить? — предложил ответ папа.

— Может перепутали? — высказал предположение я.

— По квитанции видно будет, — сказала мама. — Галина сильно удивилась. Она себе с трудом телефон пробила. А нам просто так поставили. Мы даже в очереди не стояли.

— Просто так ничего не бывает просто так, — философски заключил папа., смешно шевеля густыми чёрными бровями.

— Что о нас соседи подумают? — всплеснула руками мама.

— А ты не говори никому, — буркнул отец. — Хотя… Разве ж тебя удержишь? Сейчас повадятся ходить звонить…

— Да, я никому…

— Ну-ну-ну… А Валентина-соседка уже знает. Откуда? Меня встретила. Поздравила.

— Она выходила, когда монтёры работали, — сказал я.

— Ну, тогда всё. Шило в мешке не утаишь, — вздохнул отец. — Замучают вопросами: как, почему и можно позвонить?

— На меня всё валите, — сказал я. — Говорите, что чемпионам СССР положено.

— Ты говорил, что Бузин тоже стал чемпионом. Ему провели телефон?

Я пожал плечами.

— Думаю, что нет. Это как бы не твои цыгане нам алаверды устроили.

— Садись ужинать, — сказала мама, а сама взяла телефон и унесла его в «свою» комнату.

Есть я не хотел, но поговорить с отцом надо было. Поэтому я вошёл в нашу микрокухню и присел за столом на второй табурет.

— Тебе скажу, пап. Ты знать должен.

Отец глянул на меня и положил ложку в тарелку с супом.

— Я позавчера вылечил одну женщину. Они приехали вместе с той молодой цыганкой. У неё опухоль была. Сейчас нет. Она дочь Андропова. Вот поэтому нам и поставили телефон.

Отец побледнел. Взял ложку и пару раз зачерпнул супа. Дёрнул головой.

— Надо срочно в Губерово ехать, — сказал он. — У тети Маруси опухоль в груди растёт.

Отец поднял на меня взгляд и снова дёрнул головой.

— Вот, дела-а-а… Не было у нас в роду знахарей, а вот брат бабы Тани — дед Афоня, что в Имане, тот травы знал и лекарства из них делал.

— Он же шапки шил, — вспомнил я.

— И шапки, да. На жире барсучьем, да, медвежьем травы настаивал. У Черкашиных были, да, знахари. И по сей день таёжничают. Но чтобы так как ты… Такого не слышал. Хотя, дел Афоня какие-то заговоры знал. Раны заговаривал. Хитрый мужик был. Вот бы тебе с ним поговорить бы. Жаль умер, да…

Да, с дедом Афоней я бы сейчас пообщался. У его дом стоял прямо у реки и с огорода можно было к ней спуститься. Там стояла длинная плоскодонная лодка с которой я ловил рыбу, а дед стрелял речных черепах. Дед и по повадка, походил не на простого деда, а на какого-нибудь весёлого лешего. Но дед умер в прошлом году. Аккурат перед новым годом.

— Готов ехать? — спросил отец, поглядывая на меня с прищуром.

— Хоть завтра, — сказал я.

— Хорошо, — отец расслабленно выдохнул. — Отпрошусь с работы, поедем. В пятницу вечером. На выходные.

— Матери, наверное, не надо говорить? — спросил я.

— Почему? — удивился отец вскинув брови. — Она у нас умная. Всё поймёт.

— Тогда ты ей сам скажи.

— Сегодня и скажу. Что не ешь?

— Накормили.

— Она?

Я кивнул. Отец тоже несколько раз часто, но мелко покивал, что-то себе думая. Ещё бы не думать…

— Пойду лягу уже, — сказал я.

— О чём говорили хоть? — спросил отец.

— Про спорт. Про то, как быть с карате.

— Хочешь моё мнение про ваше карате?

Я кивнул.

— Нас, когда я служил, тоже кое чему учили. Так вот, подписку брали. Что нельзя никому показывать. Сразу тюрьма. А сейчас вы хотите, чтобы все эти удары знали?

— Я, как раз таки и не хочу, — сказал я. — Об этом и просил. Она сказала, чтобы я статью написал. Она в газете «Советский спорт» её опубликует.

— Да, ладно! — не поверил отец.

Я вскинул брови.

— Ладно-ладно! Верю-верю! Ох и мотает тебя в последнее время, Мишка.

— Я и с Городецким на эту тему говорил. Он в Москву скоро летит в Федерацию. Здесь свою федерацию карате откроем при самбо.

Отец улыбнулся и снова с удивлением покрутил головой.

— Ладно. Иди, отдыхай. Целитель…

Губерово — это деревушка в Пожарском районе Приморского края, которая благодаря железнодорожной узловой станции развилась в небольшой посёлок. Совсем ядом с деревушкой поставили пятиэтажные дома и назвали микрорайон «Новостройкой».

Но тётка Маруся — сестра отца — жила в деревне, в старом деревянном доме, где вырастила четверых детей и сейчас доживала жизнь вместе с мужем. Однако, дети её не забывали и приезжали обрабатывать большой огород.

У тётки во дворе имелся небольшой сад со сливами, яблонями и разной ягодой и пчелиные ульи. Как рассказал мне отец, пока мы шли от станции на дальний край деревни, опухоль в груди тётка обнаружила давно, но к врачам не обращалась. Когда обратилась сказали надо удалять, но гарантировать что это последняя операция, не могли. Тётка на операцию не решилась.

В конце мая все огородные дела уже окончились и селяне занимаются, в основном, домашними работами. Со стороны теткиного подворья раздавался звук распиловки брёвен, который мы услышали от самого перекрёстка. Подойдя ближе увидели высокие козлы, на которых лежало бревно, которое распиливали вдоль большой двуручной пилой Дядька Николай со старшим сыном Дмитрием.

Митя стоял наверху и увидел нас первым. Он привстал, распрямив спину, и сделав ладонь козырьком, посмотрел вдоль дороги.

— Кухню строят, — сказал отец. — Видишь, как мы кстати.

— О! Дядя Вася с Мишкой приехали! — сказал Митя, поигрывая грудными мышцами. — А я думаю, кто это на речку идёт?

Дмитрий был кузнецом и своим спокойствием, телосложением и даже добродушным лицом очень походил на былинных богатырей. По крайней мере, я их себе такими и представлял.

— Василий! — вскричал дядька Николай. — Какими судьбами⁈ А мы мне хоромы строим.

— Так я же знаю, Николай. Мы же в начале мая её начинали. И Сашка был. Думал, вы уже закончили её.

— Закончишь с ним! — буркнул Митя. — Как нижние венцы с вами положили, так он и запил. Только вот, два дня, как отошёл от пьянки.

— Сейчас и выпьем, — радостно сказал дядька. — Маруся! Василий приехал!

— Ну, всё, — сплюнул Митя. — Построили кухню. Ему только повод дай. Он же сейчас побежит до деда Коли Мишкиного и всё, ищи его свищи.

— И пусть бежит. Мы сейчас с тобой…

— Так вы к нам⁈ — обрадовался Митя. — А я думал, к бабе Тани. Она там какраз помидоры досаживает.