Мельница (СИ) - Шелест Михаил Васильевич - Страница 40

— Был, но сплыл. Гитарист у них разбился на мотоцикле. С Ленкой вокалисткой. Он и сам пел и Ленка тоже. Открыли сезон, блин…

— Так, ты же раньше говорил, что за кого-то пришёл, кто ушёл.

— Тот просто уехал. Он тоже пел неплохо. А Женька — вообще! Высшее по вокалу!

— Оперный, что ли? — удивился я.

— Ну, как…

Громов скривился.

— Оперный дар у него не очень. Испортил эстрадой. Зато «Рапсодию» Фреди Меркюри на раз-два делал. Один в один.

— Не понял ещё раз. Ты мне предлагаешь и играть на гитаре? Я же не бум-бум.

— Ну, не скажи. Ритм ты неплохо держишь.

— Да там гриф узкий, а у меня пальцы как сосиски. Сравни свои и мои.

— Нормальные у тебя пальцы. Там не надо в струны попадать и перебором играть, как ты пытаешься. Плохо, кстати, пытаешься. Я тебе простые аккорды покажу. Там можно «септы» брать вместо мажора. Или вообще на «доминантах» одних играть…

— Да, нафиг я там нужен, Серёжа? — удивился я. — Да и кто меня возьмёт с улицы? С чего бы?

— Я скажу, они послушают. Ты им сыграешь и споёшь свои песни. Это же твои?

Мне стало неловко. Песнями ещё стихи Шевчука не стали. Он сейчас больше «фирмой» увлекается и свои стихи, как песни не воспринимает.

— Говорил, же, что чужие стихи. Шевчука.

— Н у и хорошо. Мы из них песни сделаем. Ему знаешь, как приятно будет!

— Ага, — подумал я саркастически. — Знаю. Хотя…

— Они же не танцевальные! — нашёл я ещё один аргумент.

— Так это не танцевальные⁈ — возмутился Громов. — У меня «Дождь» потом неделю из головы не вылазил. Это такой, хм, крутой медляк! Её же можно помягче спеть. Не так, как ты хрипел.

— Да, я и не хрипел, — пожал плечами я.

О музыкальной карьере я не мечтал, как и о карьере музыканта — плагиатора. Перепевать чужое, выдавая за своё — пошло. Вот свою книжку бы выпустить в бумажном «варианте». Это да-а-а… Мечта любого прозаика, а не только попаданческого. Я бы не хуже Злобина написал книжку про Степана Разина. Да и писал уже. Цели в ней иные я себе ставил. Раскрыть причины бунта и возможность спасти православие от раскола. Здесь такой сюжет не актуален, а вот события бунта я бы расписал поподробнее и ярче. Может попробовать?

Или про Ивана Грозного? Много у меня своих мыслей имелось о событиях той эпохи. И с отцом Фёдором мы дискутировали активно. У него тоже имелось своё мнение об Иване Грозном, и основано оно было на тех документах, которые я не читал, на церковных источниках и устных преданиях.

— Ну, так ты что? — пробудил меня Громов.

— Ссыкотно, Серёжа. Да и это же какая ответственность. Это же не единичный случай, а на постоянно. Каждый вечер, выйди, сыграй и спой. Да ещё по несколько раз одно и то же. На заказ, да. Это же не концерт…

— Правильно понимаешь. Но принимай это, как работу у станка. Сказано, точи гайки, значит, точи гайки. Зато это деньги. Нормальные деньги.

Что это за деньги я знал. У меня было много знакомых и даже друзей музыкантов, работавших и в кабаках, и на эстраде.

— Подработать — ещё куда ни шло, а на постоянку…

— На постоянку и у меня не получится. Попросили ребята помочь. Пока не найдётся, кто придёт на постоянку. Много музыкантов в городе. Найдут кого-нибудь. Значит, согласен?

— Ну, почему бы и не попробовать? — пожал я плечами.

Глава 20

Мы пошли, попробовали и меня в гитаристы и певцы не взяли.

— Хм! Абидно, слушай! — думал я, «дырча» на мотоцикле в сторону дома.

Не справился я с «Фендером Стратакастером». И никогда не справлялся, как только не пробовал. В последнее время — перед переходом в эту жизнь — я баловался электрогитарой Pignose PGG-200 BK, у которой была короче, чем у обычных электрогитар, мензура и широкий гриф. В неё были встроены усилитель с динамиком, выдававшие неплохой звук и позволявшие играть даже на природе. Ну, или упражняться… В неё подключался и микрофон. Так, что, теперь вы понимаете меня. Я, действительно, терпеть не мог гитары с узким грифом, потому что не играл на них от слова «вообще».

Однако, как оказалось, «мои» песни музыкантам понравились и они испросили разрешение поработать над их аранжировкой и «приспособить» под исполнение в ресторане, то-есть провести через какие-то там разрешительные инстанции, указав меня, как автора музыки, а Шевчука, как автора стихов.

— Ну, хоть так, — подумал я и дал себе зарок, ничего нового на гитаре и голосом не исполнять.

Родители в мою историю про чтение мыслей не очень-то поверили, но отец сказал:

— Я давно замечал, что у него ладони горячие. Как положит руки, так словно горчичники запекли. Особенно после возвращения из Калуги.

Мы с отцом любили друг другу массажи делать. Он меня к ним и приучил. И у меня хорошо получалось и до встречи с Зарой. А тут приходилось даже сдерживать себя.

Отец сразу предложил продемонстрировать качество массажа, и я продемонстрировал. Мне и самому было интересно, что происходит с моими руками. Оказалось, что при максимальном напряжении мои ладони в центре прогревались до температуры пятьдесят пять градусов. Имелись у нас такие спиртовые «химические» градусники, рассчитанные на высокие температуры. Мама принесла с работы. Зачем? Кто знает? Что-то она варила, экспериментируя с рецептурами. Потом забросила «домашнюю работу». Воняло от её экспериментов изрядно. Зато на столе появлялись разные морские вкусшяшки.

Мама прекрасно готовила морскую капусту. Запах при её варки стоял серьёзный, но зато потом…

— Да-а-а, брат! Ну, ты даёшь! Теперь нам и грелка не нужна, если что вдруг заболит. А тебе перчатки зимние. Сэкономим.

— Не-е-е, пап. Долго я так делать не могу. Минут десять — двадцать на максимуме и всё.

— Ну, так на максимуме и не надо. Держи нормальную температуру тела.

— Всё равно не смогу. Концентрировать внимание нужно только на ладонях.

— Это пока ты ещё не привык. При должной тренировке внимание можно держать на нескольких участках тела.

— Это очень трудно и почти невозможно для обычного человека, — хотел сказать я, но не сказал.

— Будем тренироваться, — сказал я.

Массаж отцу очень понравился, но чего-то особенного, кроме тепла, он не почувствовал…

Всё свободное время мы проводили со Светланой и не только в праздности. Я тоже повторял школьные предметы, по которым Светлана готовилась сдавать экзамены. Её отец был сильно удивлён, когда застал нас за этим занятием не один раз и не два, и когда понял, что это система. Я, в основном, объяснял Светлане геометрию и алгебру. Но и по русскому мы готовились к сочинениям, обсуждая пройденные по литературе произведения и разбирая предложения.

Обычно я, выучив очередную тему, рассказывал её, как лектор и мы разбирали решение задач и примеров. Светлана училась не отлично, но хорошо, и темы мы «щёлкали» как орехи.

Светлана любила рисовать и я тоже. Однако, у неё, так же как и у меня в юности, имело место несоблюдение пропорций при изображении людей. Причём, чем больше изображение, тем сильнее это проявлялось. Миниатюры у меня получались очень неплохо и до моего «воскркшения», даже портреты. А большие изображения деформировались. Нос, губы, глаза не соответствовали друг другу по размерам. Сейчас спустя оды тренировок, я от этих недостатков избавился и легко мог нарисовать карандашом что угодно. Экспериментировал и с красками, но на масло у меня не хватало терпения и я «промышлял» гуашью.

Мы разобрали эту ошибку поговорили со Светланой о композиции, о золотом сечении, о способах штриховки и вообще о тенеобразовании на предметах. И она нарисовала мой графический портрет на большом альбомном формате примерно А-3. Очень неплохой получился рисунок. Без моих подтирок и корректировок не обошлось, однако основную работу выполнила Светлана и была собой очень довольна. А я нарисовал её портрет и подарил. Свой портрет я брать отказался, чтобы оставить ей её первый удачный рисунок на память. С моим изображением, да, хм…