Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 34

— Слышал, — сказал Воронов.

— Что думаешь?

Воронов смотрел на карту.

— Логично, — сказал он. — Если данные подтвердят то, что думает Ларин про октябрь — нам это нужно знать заранее. Не после.

— Если не подтвердят?

— Тогда тоже нужно знать, — сказал Воронов.

Рудаков кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Когда?

— Послезавтра, — сказал я. — Завтра — подготовка.

— Что нужно?

— Немецкая форма, если есть, — сказал я. — Или хотя бы немецкие плащ-палатки — они другого цвета. Трофейное оружие — лучше всего MP-40, меньше вопросов. Немецкие документы — те, что брали у пленных.

— Ты хочешь идти в немецкой форме? — спросил Рудаков.

— Хочу иметь возможность пройти мимо немецкого патруля, — сказал я.

— Это расстрельная статья, если поймают.

— В плен я не планирую, — сказал я.

Рудаков смотрел на меня.

— Воронов, — сказал он, — собери трофеи. Что есть — отдай Ларину.

Трофейного хватило не на всех.

Две немецкие плащ-палатки — взял себе и Огурцову. Три MP-40 — у Мельника, Сашко и меня. Немецкие документы: Штайнера и Меллера, которых мы отпустили, — их документы я забрал тогда, в пуще, как стандартную процедуру. Два комплекта.

Зуев взял свою форму — советскую, без знаков различия. Петров — тоже советскую, замотал пилотку тёмной тряпкой.

— Не идеально, — сказал Огурцов, осматривая нашу группу.

— Достаточно, — сказал я. — Нам не нужно выглядеть как немецкие солдаты. Нам нужно не выглядеть как советские.

— Разница?

— Огромная, — сказал я. — Немецкий патруль видит людей без советских знаков различия, с немецким оружием, в немецких плащ-палатках. Первый рефлекс — свои. Второй — проверить. Нам нужно уйти до второго.

— Как?

— Двигаться уверенно, — сказал я. — Как люди, у которых есть задача и они её выполняют. Патрули трогают тех, кто выглядит растерянно или прячется. Идёшь прямо, смотришь прямо — пропускают.

Огурцов думал.

— Проверял?

— Однажды, — сказал я.

— Где?

— Далеко, — сказал я.

Он не стал развивать — давно уже научился.

Вышли до рассвета.

Шесть человек, лёгкие — только оружие и паёк на двое суток. Я шёл первым, Огурцов — последним. Темп — быстрый, пока темно. Потом — медленнее, с наблюдением.

Первые десять километров — лесом. Это я знал уже наизусть: рельеф, тропы, броды. Прошли за три часа.

Потом начался немецкий тыл — не формально, а фактически: первые признаки появились километра через два после опушки. Дорога с колёсами тяжёлой техники — свежие, значит движение активное. Кабель связи вдоль просеки — натянут аккуратно, на деревянных кольях. Табличка на развилке — готическим шрифтом, я читал: направление на штаб тыловой части.

Я остановил группу.

— Смотрите, — сказал я тихо. — Кабель. Это телефонная линия от штаба к передовым позициям. Если её перерезать — несколько часов без связи. Это полезно, но сейчас — не наша задача. Запоминаем, где проходит. При выходе — решим.

Зуев смотрел на кабель. Я видел, что он запоминает — у него это было видно по лёгкому прищуру.

— Дальше, — сказал я.

К полудню вышли к деревне.

Маленькая — хат восемь, колодец, огороды. В деревне были немцы: два грузовика у крайней хаты, несколько солдат во дворе, дым из трубы. Полевая кухня, судя по запаху.

Я повёл группу в обход — стороной, лесом. Дальше от деревни, чем хотелось бы, потому что там открытое место.

Мельник тронул меня за плечо — тихо.

Я обернулся. Он показал рукой: правее.

Я посмотрел. Метрах в ста — немецкий часовой. Один, стоял у дерева, курил. Смотрел в сторону поля, не в сторону леса.

Мы залегли.

Ждали семь минут — пока он не докурил, не бросил окурок и не ушёл обратно к деревне.

— Хорошо, — сказал я Мельнику тихо.

Он кивнул — коротко. Мельник был из тех людей, которые не нуждаются в длинных одобрениях.

Шоссе нашли к середине дня.

Смоленск — Москва — главная магистраль направления. Я выходил к ней раньше, в пуще, с другой стороны. Но там было западнее — здесь, восточнее, шоссе выглядело иначе: более оживлённое, более организованное.

Колонны шли почти непрерывно.

Я лежал на опушке и смотрел — методично, как всегда. Считал, запоминал, классифицировал.

Первое: направление. На восток шло значительно больше, чем на запад. Это говорило о подготовке наступления — снабжение идёт к фронту, раненых и пустых машин мало.

Второе: состав. Много пехоты на грузовиках. Артиллерия — я насчитал семь орудий за полчаса наблюдения. Одна колонна танков — восемь машин, PzKpfw IV, более тяжёлый, чем III. Это важно.

Третье: темп. Колонны шли плотно, без больших пауз. Это значит — либо хорошая организация, либо срочность. Скорее всего — и то, и другое.

Зуев лежал рядом, смотрел и запоминал. Он не спрашивал — понял, что сейчас молчать.

— Видишь орудия? — спросил я тихо.

— Вижу, — сказал он.

— Какой калибр, как думаешь?

— Не знаю, — сказал он честно.

— Семьдесят пять миллиметров, — сказал я. — Видишь длину ствола, соотношение с колёсами. Сто пять выглядят иначе — ствол длиннее относительно лафета.

— Откуда знаете?

— Читал, — сказал я.

Он больше не спрашивал.

Мы лежали ещё час. За этот час я видел достаточно. Немцы готовились к большому наступлению — не к локальному удару, а к чему-то масштабному. Состав колонн, темп движения, присутствие тяжёлых танков — всё говорило об этом.

— Уходим, — сказал я.

На обратном пути произошло то, чего я не планировал.

Мы возвращались другим маршрутом — не тем, каким шли туда. Правило простое: дважды одной дорогой не ходи. Новый маршрут я проложил по карте, но карта — это не местность, и местность иногда преподносит сюрпризы.

Сюрприз случился у брода.

Я вёл группу к реке — там был брод, я рассчитал по рельефу. Мы вышли к берегу и увидели, что у брода стоит немецкий патруль — трое, с мотоциклом. Стояли, курили, разговаривали. Переправлялись — или собирались.

Мы залегли в кустах. Расстояние — метров двадцать пять.

Ситуация: ждать, пока уйдут — неизвестно сколько. Обходить — ещё километра три выше по реке, там может не быть брода. Идти напролом в немецкой форме — риск, трое против шестерых, но шум.

Я смотрел на немцев и думал.

Огурцов лёг рядом, смотрел туда же.

— Что будем делать? — спросил он почти беззвучно.

— Думаю, — ответил я так же.

Немцы, судя по поведению, никуда не торопились. Один снял сапог, смотрел на подошву. Второй что-то рассказывал, третий смеялся.

— Семён, — сказал я.

— М?

— Ты немного говоришь по-немецки?

— Нихт шиссен, хенде хох, — сказал он. — Больше ничего.

— Этого не хватит.

— Я понял.

Я думал ещё минуту. Потом принял решение.

— Мельник и Сашко — остаётесь здесь, прикрываете. Огурцов и Петров — за мной, левее, выходим к броду с другой стороны. Зуев — ты посередине, следишь за ситуацией и сигнализируешь если что.

— Что за сигнал? — спросил Зуев.

— Кашель, — сказал я.

Мы разошлись.

Я вышел к броду с северной стороны — немцы стояли с южной. Между нами — сам брод, метров пятнадцать воды. Я вышел открыто, не прячась, в немецкой плащ-палатке, с MP-40 на плече.

Один из немцев увидел меня — поднял голову.

Я поднял руку в небрежном приветствии — не строевом, а том, каким машут знакомым.

Немец ответил тем же жестом. Что-то крикнул — вопрос.

— Zuschauer! — ответил я. Дозорный. Слово простое, уместное.

Немец кивнул, потерял ко мне интерес, вернулся к разговору.

Я прошёл вдоль берега метров тридцать, нашёл место, где можно было перейти выше по течению, перешёл. Огурцов и Петров — за мной.

Мельник и Сашко перешли следом — когда немцы уже смотрели в другую сторону.

Зуев — последним.

На том берегу я не останавливался — вёл группу в лес, метров триста от реки. Там сели.

Зуев смотрел на меня.