Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 33

— Нет, — сказал я. — Сам думал.

— Когда начал думать?

— С того дня, как прочитал немецкую карту в пуще, — сказал я. — Там было видно направление их движения. Если они пойдут так, как шли — в октябре будет опасно.

Рудаков смотрел на меня.

— Октябрь, — повторил он.

— Приблизительно, — сказал я. — Может, раньше.

— Откуда такая точность?

— Логика движения войск, — сказал я осторожно. — Темп наступления, расстояния, сезон. Грязь в октябре замедлит, но не остановит.

Рудаков молчал долго. Я ждал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Готовь маршруты. Тихо, без огласки. Только Воронов знает.

— И Зуев? — спросил я.

— Зуев напишет рапорт, — сказал Рудаков.

— Зуев напишет рапорт в любом случае, — сказал я. — Но он не напишет то, что может навредить. Я ручаюсь.

Рудаков думал.

— Ладно, — сказал он. — Зуев тоже.

Запасные маршруты я начал готовить в тот же день.

Не карту — карту могут найти. Просто ходил, смотрел, запоминал. Три маршрута на восток: один по реке, вдоль берега, в обход немецких позиций. Второй — лесом, севернее, более длинный но более скрытный. Третий — через болото, с гатью — если снова придётся.

Петров Коля ходил со мной. Не потому что я взял — сам пристроился.

— Вы готовите выход, — сказал он на второй день.

— Разведываю местность, — сказал я.

— Это одно и то же, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Умный стал, — сказал я.

— Учусь, — сказал он без иронии.

Мы шли по берегу реки. Сентябрь разворачивался во всю красоту — листья начали желтеть, воздух стал резче, вода потемнела. Красиво, если не знать, что происходит.

— Ларин, — сказал Петров.

— Да.

— Тот приказ. Про семьи.

— Что про него?

— Моя мать — если со мной что-нибудь случится — с ней ничего не будет?

Я остановился.

Посмотрел на него — восемнадцать лет, лопоухий, серьёзный. Он спрашивал не из страха — из расчёта. Он думал о последствиях.

— Приказ — для тех, кто сдался или дезертировал, — сказал я. — Ты не из таких.

— А если попаду в окружение?

— Если попадёшь в окружение — будешь прорываться, — сказал я. — Как мы прорывались в июне. Помнишь?

— Помню.

— Прорвёшься — ничего с матерью не будет.

Он думал.

— А если не прорвусь?

Я смотрел на него.

— Петров.

— Да?

— Ты прорвёшься, — сказал я. — Я прослежу.

Он смотрел на меня секунду. Потом кивнул — медленно, как в первые недели, когда принимал что-то важное.

— Договорились, — сказал он.

Мы пошли дальше.

Я думал о том, что только что пообещал. Не легкомысленно — я редко говорил то, чего не собирался делать. Но это было обещание, которое я не мог гарантировать полностью.

Слишком много переменных. Слишком большая машина.

Но — постараюсь.

Вечером Зуев написал ещё один рапорт.

На этот раз он показал мне перед отправкой — впервые.

— Хочу, чтобы вы видели, — сказал он.

Я читал. Там было про приказ — как личный состав принял, кто как реагировал. Про настроение в батальоне — точно, без прикрас. И в конце — отдельный абзац:

«Особо отмечаю наблюдение относительно ефрейтора — прошу, младшего сержанта — Ларина С. И. Его реакция на приказ отличалась от реакции большинства бойцов. Он не выказывал страха, возмущения или показного принятия. Он выказывал — болезненное понимание. Как человек, который знает, что означает этот документ не только сегодня, но и в перспективе. Данное наблюдение считаю существенным для характеристики личности и возможностей указанного бойца.»

Я дочитал. Вернул листок.

— Там написана правда? — спросил Зуев.

— Правда, — сказал я.

— Тогда отправлю.

— Отправляйте.

Он убрал листок в планшет.

— Ларин.

— Да.

— Болезненное понимание, — повторил он свои слова. — Это про вас точно?

— Точно, — сказал я.

— Откуда оно у вас?

Молчание.

— Я читал много, — сказал я. — И думаю о том, что читал.

— Про войну?

— Про разное.

Он смотрел на меня.

— Когда-нибудь вы скажете мне правду, — сказал он.

— Может быть, — сказал я.

— Когда?

— Когда придёт время, — сказал я.

— А оно придёт?

Я думал секунду.

— Не знаю, — сказал я честно.

Это был самый честный ответ, который я мог дать.

Он принял его без вопросов. Встал, пошёл к блиндажу.

Ночью я не спал — снова.

Лежал и думал про октябрь.

Вязьмский котёл — пятого октября немцы начнут операцию «Тайфун». К четырнадцатому кольцо замкнётся. В нём окажутся пять армий, шестьсот тысяч человек по советским данным, больше по немецким.

Я знал это в цифрах.

Сейчас был сентябрь — у меня было меньше месяца.

Что я мог сделать? Не мог остановить операцию «Тайфун» — это армии, фронты, решения, которые принимались на уровне, куда мои рапорты ещё не добрались. Не мог спасти шестьсот тысяч человек.

Но мог попробовать вытащить своих.

Трёхсот пятьдесят два человека батальона. Пятьдесят один свой. Итого четыреста три человека, за которых я, в той мере, в какой мог что-то, отвечал.

Три маршрута на восток.

Рудаков, который слушает аргументы.

Воронов, который думает медленно но точно.

Зуев, который пишет рапорты и знает больше, чем показывает.

Я думал о Капустине — он уехал, стал майором, был где-то восточнее. Попадёт ли он в котёл — я не знал. Хотел думать, что нет.

Думать, что нет.

Я закрыл глаза.

За стеной блиндажа тихо разговаривали — ночная смена, двое. Я не слышал слов, только интонации: спокойные, тихие, ночные.

Нормальные человеческие голоса.

Я слушал их и думал: вот что нужно беречь. Не позиции, не маршруты — а вот это. Людей, которые разговаривают ночью тихими голосами. Это и есть то, ради чего.

Приказ № 270. Жёсткий, страшный, нужный.

Я выполню его — в той части, где он совпадает с тем, что правильно. И обойду — в той части, где он противоречит.

Не демонстративно. Тихо.

Как всегда.

Огурцов что-то пробормотал во сне рядом — неразборчивое, наверное про корову. Я усмехнулся в темноте.

Семён Огурцов — один из тех четырёхсот трёх.

Постараюсь.

Глава 18

Идею рейда я обдумывал три дня.

Не засады — рейда. Разница принципиальная: засада это ждать, пока враг придёт к тебе. Рейд — это идти к врагу, брать что нужно и возвращаться. Глубже, дальше, рискованнее — и несравнимо информативнее.

Нам нужна была информация.

Я говорил об этом с Рудаковым дважды — осторожно, без нажима. С тех пор как я предупредил его про октябрь, он слушал иначе: не просто внимательно, а с тем особым вниманием, которое бывает у умных людей, когда они понимают, что собеседник знает больше, чем говорит.

— Нам нужно знать, что происходит западнее, — сказал я на третий день. — Не по слухам, не по пленным разведчикам — а своими глазами.

— Это рейд в тыл, — сказал Рудаков.

— Да.

— Глубина?

— Километров двадцать — двадцать пять. До шоссе Смоленск — Москва.

Рудаков смотрел на карту.

— Там немецкие тылы.

— Там немецкие тылы, — согласился я. — Поэтому шесть человек, а не рота. Шесть человек в немецких тылах — невидимые. Рота — нет.

— Шесть человек двадцать пять километров по немецкому тылу.

— Туда-обратно — пятьдесят, — уточнил я. — Двое суток.

— Двое суток без связи.

— Двое суток.

Рудаков молчал.

— Кто пойдёт?

— Я, Огурцов, Петров, Зуев, Мельник, — сказал я. — И Сашко.

— Зуев?

— Зуев умеет ходить, — сказал я. — Он три недели ходил один. И он наблюдательный. Мне нужен человек, который запоминает детали.

— Он политрук.

— В рейде — боец, — сказал я. — Он согласен. Я спрашивал.

Рудаков думал.

— Воронов, — позвал он.

Воронов появился из-за угла блиндажа — как всегда, с карандашом.

— Слышал?