Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 35

— Вы разговаривали с ними, — сказал он тихо.

— Одно слово.

— Они приняли.

— Они ленивые, — сказал я. — Немецкий патруль в своём тылу не ожидает русских разведчиков. Поэтому первый рефлекс — свои. Я этим воспользовался.

— А если бы не приняли?

— Тогда — шум и быстрый уход, — сказал я. — Но сначала пробуем без шума.

Огурцов смотрел на меня.

— Ты очень спокойно разговариваешь о «шуме», — сказал он. — «Шум» — это бой шестерых против троих с мотоциклом в немецком тылу.

— Выиграли бы, — сказал я.

— Наверное, — согласился он. — Но потери. И шум, который услышат.

— Именно поэтому я сначала пробую слово, — сказал я.

— И слово сработало, — сказал Огурцов. — Потому что ты говоришь по-немецки как немец.

— Почти.

— Почти, — повторил он. — Дед.

— Дед, — согласился я.

Огурцов хмыкнул — тихо, почти неслышно.

К вечеру первого дня встали на ночлег в лесу.

Огня не разжигали — глубокий немецкий тыл, риск. Ели холодное — трофейный паёк, галеты и консервы. Спали по двое — один спит, один смотрит.

Я взял первую вахту с Зуевым.

Сидели молча — хорошее молчание, рабочее. Лес ночной, тёмный, редкий ветер в кронах.

Потом Зуев сказал:

— Ларин.

— Да.

— Я всё думаю про то, что вы сказали. Про октябрь.

— И?

— Вы уверены?

Я думал секунду.

— Уверен, что что-то будет, — сказал я. — Насколько большое — нет.

— Большое?

Я молчал.

— Вязьма? — спросил он тихо.

Я посмотрел на него.

— Откуда?

— Разговоры, — сказал он. — Среди офицеров. Называют Вязьму как возможное место немецкого удара.

— Офицеры правы, — сказал я осторожно.

— Мы там будем?

— Надеюсь — нет, — сказал я.

— Надеетесь или знаете?

— Работаю над тем, чтобы не быть, — сказал я.

Зуев смотрел в темноту.

— Я напишу рапорт, — сказал он.

— После выхода.

— После выхода, — согласился он. — Там будут данные, которые мы видели. И моё мнение о том, что они означают.

— Ваше мнение совпадёт с моим?

— Скорее всего, — сказал он. — Вы редко ошибаетесь в таких вещах.

— Ошибаюсь, — сказал я. — Просто вы этого не видели.

Он думал.

— Когда ошибаетесь — как понимаете?

— По результату, — сказал я.

— И что делаете?

— Принимаю, — сказал я. — Корректирую. Иду дальше.

— Быстро?

— Стараюсь быстро, — сказал я. — Долго застрять на ошибке — потерять время. Время здесь — дороже всего.

Зуев молчал секунду.

— Вы думаете как стратег, — сказал он.

— Я думаю как человек, которому нужно вывести людей, — сказал я.

— Это одно и то же.

— Иногда.

Второй день — возвращение.

Шли быстрее — маршрут уже известный в обратную сторону, я шёл уверенно. Обошли деревню с немецкой кухней — подальше, чем в первый раз.

У кабеля связи я остановился.

— Помните, где проходит? — спросил я у группы.

— Помним, — сказал Огурцов.

— Петров?

— Помню.

— Хорошо.

Я смотрел на кабель. Тонкий, полевой, натянутый вдоль просеки на деревянных кольях. Несколько часов без связи между штабом тыловой части и передовыми позициями — это полезно. Не решающий фактор, но полезный.

— Режем, — сказал я.

Огурцов достал нож, перерезал в двух местах — метра три вырезал совсем, унесли в лес и бросили в кустах. Так сложнее починить.

— Уходим, — сказал я.

К своим вышли к полудню второго дня.

Часовой — Боков — увидел нас первым. Поднял винтовку, потом опустил.

— Свои! — сказал он с облегчением. — Рудаков уже два раза спрашивал.

— Живой? — сказал Огурцов Бокову.

— Живой.

— Мы тоже.

Рудаков ждал в блиндаже. Воронов рядом — с карандашом.

Я докладывал час. Подробно, с цифрами: сколько машин, сколько орудий, какой калибр, направление движения, состав. Зуев сидел рядом и дополнял — его память на детали оказалась точной, он запомнил то, что я не заметил. Форма одного из офицеров в колонне, маркировка на ящиках в грузовике, регистрационные номера машин.

Хороший разведчик. Я не ожидал, что настолько.

Рудаков слушал, не перебивал. Воронов писал.

Когда я закончил, Рудаков помолчал.

— Это большое наступление, — сказал он.

— Большое, — согласился я.

— Когда?

— Месяц. Может, чуть меньше.

Рудаков смотрел на карту.

— Воронов.

— Да.

— Кодируй данные и отправляй в штаб дивизии сегодня. Это срочно.

— Понял.

— И ещё, — сказал Рудаков. — Напиши про Ларина. Отдельно.

— Что именно?

— Что он провёл разведку в немецком тылу двадцать пять километров глубиной, вернулся с точными данными, без потерь и без шума. — Рудаков посмотрел на меня. — Это должно быть в документах.

— Уже пишу, — сказал Зуев из угла.

Рудаков посмотрел на него.

— Вы тоже пишете.

— Всегда, — сказал Зуев.

Рудаков усмехнулся — снова, по-настоящему. Это было редко.

— Хорошо, — сказал он. — Пишите оба.

Вечером я сидел у реки.

Огурцов нашёл меня — как всегда, без предупреждения.

Сел рядом. Достал кисет.

— Будешь?

— Буду.

Мы закурили.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты сегодня говорил с немецким патрулём.

— Говорил.

— И они не заподозрили.

— Не заподозрили.

— Слушай, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты можешь ходить среди них? Открыто?

— При определённых условиях, — сказал я.

— При хороших условиях — да, — сказал он. — Это… — Он помолчал. — Это очень редкое. Я не видел такого раньше.

— Язык помогает.

— Не только язык, — сказал Огурцов. — Как ты держишься. Как двигаешься. Как смотришь. Ты выглядишь так, как будто имеешь право быть там, где находишься.

— Это и есть главное, — сказал я.

— Откуда это у тебя?

Я смотрел на реку.

— Семён, — сказал я. — Ты третий раз задаёшь один вопрос.

— Потому что не получаю ответа.

— Ты получаешь ответ, — сказал я. — Просто не тот, который хочешь.

Он думал секунду.

— Дед.

— Дед.

— Ладно, — сказал он. — Твоё дело.

Докурил, встал.

— Ларин.

— Да.

— Хорошо, что ты есть. В этой войне, в этом батальоне. — Он говорил без пафоса, просто. — Нам с тобой лучше, чем без тебя.

Я смотрел на него.

— Спасибо, Семён.

— Не за что, — сказал он. — Правда же.

Ушёл.

Я сидел один. Река тихо. Вечер тихий — тот особый тихий, который бывает перед тем, как что-то изменится.

Данные ушли в штаб дивизии. Рапорт Воронова ушёл туда же. Рапорт Зуева — в штаб армии.

Пять документов теперь шли наверх. Пять голосов, которые говорили про одного младшего сержанта.

Где-то там, в штабах, кто-то должен был прочитать.

Я думал об октябре. О том, что надвигалось — большое, неостановимое, записанное в истории, которую знал только я.

Месяц.

Я встал, пошёл в блиндаж.

Работы хватало.

Глава 19

Письмо пришло в середине сентября.

Не через почту — через связного, который приехал на мотоцикле из штаба дивизии с пакетом для Рудакова. В пакете — приказы, карты, какие-то накладные. И отдельно, поверх всего, конверт с надписью от руки: «Ларину С. И., лично».

Рудаков отдал мне конверт без комментариев. Только посмотрел — тем взглядом, которым смотрят на вещь, смысл которой им известен, но не вполне.

Я взял конверт и ушёл к реке.

Почерк на конверте я узнал сразу. Аккуратный, ровный, с небольшим наклоном вправо — тот самый, которым были написаны рапорты в пуще и аналитическая записка для штаба армии. Капустин писал всегда одинаково: как человек, который привык, что его слова читают и перечитывают.

Я сел на берегу, вскрыл конверт.

Письмо было длинным. Четыре страницы, мелким почерком, обе стороны. Я читал медленно.

Капустин писал следующее.

Он командовал теперь батальоном — его повысили в конце августа, как я и слышал. Батальон стоял восточнее Вязьмы, на шоссейной развязке. Держали дорогу.