Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 32

Mauser лежал рядом. Я положил руку на ложе — дерево холодное, гладкое, хорошо подогнанное.

Хорошая работа — та, что вложена в эту винтовку. Немецкая точность, немецкое качество. Теперь она работает против тех, кто её сделал.

Я убрал руку.

За блиндажом слышались голоса — негромко, ночная смена разговаривала. Кто-то смеялся — тихо, чтобы не будить.

Смех на войне — отдельная вещь. Когда смеются — значит, держатся. Значит, ещё есть что-то, что держит.

Я закрыл глаза.

Завтра — занятие с разведгруппой. Потом — доклад Рудакову. Потом — смотреть на Вязьму, которая надвигалась в октябре, как рассвет надвигается на спящего человека: неизбежно и неостановимо.

Два месяца войны. Трое убитых немецких снайпером и один мёртвый снайпер. Медаль «За боевые заслуги», младший сержант, командир взвода, разведгруппа из шести человек и Mauser 98k с оптикой Zeiss.

И четыре документа, которые ушли наверх по цепочке, которую я не строил и не планировал.

Интересная жизнь.

Я почти засмеялся — сам себе, в темноте.

Почти.

Глава 17

Приказ зачитали утром.

Зуев читал — стоя перед строем, ровным голосом, без выражения. Это был его профессионализм: не добавлять от себя, не интонировать. Просто слова.

Я стоял в строю и слушал то, что знал наизусть.

«…Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту… Окружённые части и соединения самоотверженно бороться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам…»

Зуев читал.

Люди слушали — кто напряжённо, кто с пустыми глазами, кто смотрел в землю. Реакция была разная, и я наблюдал за ней так же внимательно, как наблюдал за немецкими позициями: кто как реагирует — это тоже информация.

Деревянко слушал с каменным лицом. Харченко, кажется, не слушал вовсе — смотрел куда-то за деревья. Фомин, у которого рука на перевязи после второго ранения, стоял прямо и смотрел на Зуева — внимательно, как человек, который запоминает каждое слово.

Огурцов стоял рядом со мной. Я краем глаза видел его лицо — оно не изменилось. Огурцов вообще редко менял лицо.

Петров Коля стоял в трёх шагах. Я видел, как он глотнул на одном месте в тексте — том, где про семьи. Восемнадцать лет. Мать в Воронеже.

Зуев дочитал. Сложил листок.

— Приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина, — сказал он. — Вопросы?

Тишина.

Вопросов не было — или были, но никто не хотел их задавать.

— Разойдись, — скомандовал Рудаков.

Я отошёл к реке.

Встал у берега, смотрел на воду. Туман с утра не рассеялся ещё — стлался над водой, серый, сентябрьский.

Я знал этот приказ — знал всё о нём. Знал, что он будет принят с разными чувствами разными людьми. Знал, что часть командиров будет под него расстреляна — не за трусость, а за то, что попали в окружение не по своей вине. Знал, что семьи некоторых из этих людей действительно арестуют.

Знал, что в конечном счёте он сыграет ту роль, которую ему отводили — и другую роль тоже.

Держать было нужно. Это было правдой. Без жёсткой воли сорок первый год мог стать последним.

Но цена этой воли — тоже была. И я знал эту цену точнее, чем кто-либо в этом лагере.

— Ларин.

Я обернулся.

Зуев стоял в двух шагах. Смотрел на меня — внимательно, как всегда.

— Вы слушали с таким лицом, — сказал он.

— С каким?

— Я уже говорил однажды, — сказал он. — Как будто вам больно.

Я смотрел на воду.

— Приказ жёсткий, — сказал я.

— Война жёсткая, — сказал он. Эту фразу он уже говорил — в пуще, у ночного огня.

— Да, — сказал я.

— Вы не согласны с приказом.

Это не был вопрос. Он уже знал ответ — ещё с того разговора в пуще.

— Я выполняю приказы, — сказал я. — Я уже говорил.

— Говорили, — согласился Зуев. — Но на этот раз — хочу понять точнее. Что именно вас беспокоит.

Я думал секунду. Говорить или нет — этот вопрос я мог не задавать: ответ я знал ещё до того, как он подошёл. Зуев не донесёт. Не потому что лоялен ко мне — он лоялен к истине, а это другое. Он услышит, подумает, сохранит при себе.

— Семьи, — сказал я.

— Семьи?

— «Семьи подлежат аресту», — процитировал я. — Жена и дети человека, который попал в окружение. Который, возможно, дрался до последнего и всё равно оказался в кольце — потому что штаб просчитался, потому что связи не было, потому что так сложилось. Его арестуют. Или расстреляют. И его семью — арестуют.

Зуев слушал.

— Это не наказание за трусость, — продолжал я. — Это наказание за обстоятельства.

— Иногда трудно отличить одно от другого, — сказал Зуев.

— Трудно, — согласился я. — Именно поэтому — страшно.

Молчание.

— Вы думаете, что кто-то из наших окажется в такой ситуации, — сказал Зуев.

— Да, — сказал я.

— Кто?

Я не ответил.

— Вы знаете что-то, что мы не знаем, — сказал он тихо. Не обвинение — наблюдение.

— Я думаю о вероятностях, — сказал я осторожно. — Мы на фланге. Немцы давят. Если они прорвут центр — мы можем оказаться отрезаны. Это вероятность, не факт.

Зуев смотрел на меня.

— Рудаков думает об этом?

— Рудаков умный командир, — сказал я. — Думает.

— Но не говорит.

— Не говорит, — согласился я.

Зуев помолчал.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Что нужно делать?

— Сейчас — работать, — сказал я. — Держать позиции, налаживать разведку, готовить запасные маршруты выхода. Если случится плохое — у нас будет план.

— Запасной маршрут выхода — это не по приказу, — сказал Зуев.

— Планирование — всегда по уставу, — сказал я.

Он думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я принимаю. — И после паузы: — Вы когда-нибудь прямо говорите то, что думаете?

— Прямо говорю, — сказал я.

— Но не всё.

— Никто не говорит всё, — сказал я.

Он согласился с этим без слов.

Рудаков поднял меня после обеда.

— Ларин. Сядь.

Я сел. Мы были вдвоём — Воронов куда-то ушёл.

Рудаков помолчал секунду. Это была непривычная для него пауза — он обычно говорил без раскачки.

— Ты слышал приказ, — сказал он.

— Слышал.

— Как ты его оцениваешь?

Я смотрел на него. Странный вопрос для майора — спрашивать оценку у младшего сержанта.

— Зачем вам моя оценка?

— Потому что твоя оценка обычно точная, — сказал он.

Я думал секунду.

— Приказ нужен, — сказал я. — Дисциплина нужна, и она разрушилась в первые недели — я видел это сам. Без жёсткой воли держать невозможно.

— Но?

— Но исполнение может убить тех, кого не нужно убивать, — сказал я. — Командиры, которые попадут в окружение не по своей вине, — они под этот приказ тоже попадают.

— Это ты называешь «жёсткие меры убивают своих».

— Это я называю так, — согласился я.

Рудаков помолчал.

— Под этот приказ мог попасть Капустин, — сказал он вдруг.

Я посмотрел на него.

— В первые дни, — продолжал Рудаков. — Он вёл роту через немецкие тылы три недели без связи. Формально — отступление. Формально — его семья под арест.

— Я знаю, — сказал я.

— И ты тоже, — сказал Рудаков. — И я. И половина этого батальона.

Молчание.

— Именно поэтому приказ страшный, — сказал я.

— Именно, — сказал Рудаков. — Но ты сказал — нужный.

— Нужный и страшный — не противоречат друг другу, — сказал я.

Рудаков смотрел на меня.

— Ты умеешь держать два противоречивых факта одновременно, — сказал он.

— Учусь, — сказал я.

— Это трудно.

— Трудно, — согласился я.

Рудаков откинулся на бревно за спиной.

— Я думал о запасных маршрутах, — сказал он.

— Я тоже, — сказал я.

— Зуев тебе сказал?