Большая семья - Лавряшина Юлия - Страница 2

– Бедная ты моя, – произнесла Римма так же негромко.

Она осторожно, чтобы не напугать, присела рядом, медленно протянула руку, коснулась теплой головы, почесала за ухом. Притихнув, собака прислушалась к ощущениям. Она не противилась ласке, но и не радовалась, не силилась лизнуть руку – похоже, уже перестала доверять первым впечатлениям. Может, тот, кто привязал ее здесь и бросил, тоже погладил сначала…

Отогнав невольную мысль о муже, Римма заговорила вслух, чтобы собаку успокоил звук ее голоса:

– Сейчас мы тебя освободим… Давно тут сидишь? Ах ты, бедолага…

Она продолжала осыпать несчастную ничего не значащими словами, а сама пыталась справиться с узлом, которым та была привязана к старой чугунной батарее, непонятно зачем появившейся в подвале строящегося дома. Не ради того же ее притащили, чтобы удержать здесь пленницу? Пальцы у Риммы были крепкими, но веревка не поддавалась, ее закрепили намертво… Вот когда она впервые за последние месяцы подумала о Сергее с благодарностью: это он приучил ее всегда брать на прогулки складной перочинный ножик. Много места не займет, но может пригодиться. Мало ли… Времена не самые спокойные.

Поглаживая спутанную шерсть левой рукой, Римма выудила ножик, и, оторвавшись от собаки, спокойно извлекла лезвие. Потом снова прижала ладонь к гладкому лбу и начала осторожно пилить не толстую, к счастью, веревку возле батареи. Оставшейся длины должно было хватить, чтобы использовать ее как поводок. Хотя псинка, похоже, и не думала убегать. Приникла к ее ноге и затихла, как показалось Римме, уже не испуганно, а блаженно. Когда ее нежили в последний раз? Или сейчас вообще был первый?

Наконец нож провалился в пустоту… Стараясь не дергаться, Римма сложила и спрятала его, намотала веревку на руку и ласково позвала:

– Пойдем? Наверху у меня есть водичка, попьешь.

Вряд ли собака поняла, чем ее заманивают, но рядом пошла без сопротивления. Не рванулась вперед, не потянула за собой, а пристроилась – шаг в шаг! Душа в душу… Точно они не просто были давно знакомы, но гуляли вместе уже сотни раз. И только в зарослях амброзии собака выскочила вперед, потащила Римму, словно знала, как опасны для нее эти яркие сорняки.

– Ах ты, умница…

Только когда выбрались с чужого участка на проселочную дорогу, удалось разглядеть, что она вызволила из подвала черно-белого русского спаниеля, причем мальчишку. Как ей показалось, достаточно молодого… Хотя что она понимает в собаках?

Последняя – дворняжка Лялька – жила у нее, когда Римка сама была еще ребенком, училась в каких-то средних классах, а сестра только пошла в первый. Ляльку ей тоже пришлось спасать: малышку сбила машина, и девчонки, игравшие в классики прямо на проезжей части переулка, вытекающего на шоссе, первыми бросились на помощь. У Риммы была с собой кофта, в которую и завернули Ляльку, чтобы отнести в ветеринарку. С собакой на руках, меняясь на ходу, бежали до клиники – водитель, конечно же, скрылся еще до того, как подружки выскочили из переулка.

Ветеринар заверил их, что у Ляльки (свое имя собачка получила уже по дороге!) только сломана лапа, зафиксировал кость и выпроводил девчонок из клиники. Римка, в те годы собиравшаяся стать врачом, твердо заявила, что забирает Ляльку и будет лечить. Их мама тогда уже почти не вставала с постели, от сестренки Вики помощи было немного, а отец пропадал на работе, так что Римма была в доме за главную. Потому до сих пор и корила себя: выходить не удалось ни маму, ни Ляльку… Похоже, ветеринар утаил истинный характер травм, сообразив, что собака скоро умрет. Решил не огорчать девчонок…

Тот год, когда Римке исполнилось тринадцать лет, остался в ее памяти черным провалом в такое отчаяние, какое она испытала много лет спустя, потеряв сына. В тот год она ослепла и оглохла… Нет, на самом деле не утратила ни зрения, ни слуха, но вот мужа видеть перестала и не слышала, что Сергей говорил ей. Какое-то время он еще продержался рядом… Но кто осудит его желание заскочить в последний вагон – стать отцом на шестом десятке лет, раз нашлась молодая и плодовитая? Готовая осчастливить.

Римма отпустила его. По крайней мере, так казалось со стороны, а душу она никому даже приоткрывать не собиралась… Неприглядно там, сплошные лохмотья.

Не выпуская веревки, она достала из велосипедной корзинки бутылку и налила в пригоршню воды.

– Пей, малыш. Может, так тебя и называть? Малыш. Как тебе?

Теплый язык уже вылизал ей ладонь, и Римма наполнила ее снова. Ей нравилось, как Малыш пил: с явным желанием, но без остервенелой жадности, которая часто охватывает измученных жаждой. Или не так долго он и просидел в подвале? Но как оказался внизу и что его ожидало? Эти вопросы можно было задавать бесконечно, только ответов на них не находилось.

Вытерев ладонь лопухом, усеянным мелкими дырочками, Римма потрепала Малыша.

– Пойдем домой? Попробуем найти твоего хозяина. Ты же не дворняга, мой милый, у тебя должен быть свой человек…

Против мытья в желтом пластиковом тазу Малыш не возражал. Римма вынесла его к крыльцу, где спаниель согласился ее подождать, сходила за шампунем (пока человеческим, конечно!) и полотенцем. Пес спокойно сидел возле оставленных вещей, будто со знанием дела стерег их, хотя порода склоняла его не к охранной службе, а к охоте. Этого Римма предложить ему не могла, разве что тихую – по грибы… Они уже появились в окрестных подмосковных лесах, можно было выбраться как-нибудь.

– Если тебя не заберут у меня, – пробормотала она, избегая печального, как у всех спаниелей, взгляда. – Может, ты потерялся? Хозяева там с ума сходят, ищут… Придется вернуть тебя.

То, что она допускает саму мысль об этом, уже казалось Римме предательством. Но трудно было не думать о том, как плачет сейчас мальчишка, упустивший своего песика на прогулке, или такая же девочка, какой была она во времена Ляльки. Следовало разыскать их и вернуть собаку…

– Но сначала тебя нужно привести в божеский вид, – приговаривала Римма, намыливая длинную шерсть. – А то от тебя, уж прости, попахивало… Этот проклятый бомж усадил тебя на то место, где сам дрых? Неужели он задумал тебя съесть? Каких ублюдков земля носит…

Ей почудилось, что Малыш вздохнул: в его собачьей голове тоже никак не укладывалось, как можно опуститься до такого. Ополоснув его чистой водой и хорошенько растерев хоть и старым, местами истончившимся до нитей, но вполне чистым, некогда банным полотенцем, Римма подхватила песика и перенесла его в коридор, ведущий мимо автомастерской к лестнице на жилой этаж, чтобы снова не испачкался. Пока она выливала воду, пристраивала посушиться полотенце, Малыш смиренно ждал у порога – его тактичность поразила новую хозяйку до глубины души.

Вернувшись, она похлопала по бедру.

– Пойдем, Малыш. У меня найдется для тебя мягкое одеялко…

Не детское. Одеяло, которым Римма укрывала маленького сына, и его подушечка хранились в комоде до сих пор, но собаке она выделила старое одеяло мужа. Не то чтобы мысленно приравняла Сергея к кобелю, но почему-то ей показалось это позволительным. Свернув вдвое, она разрезала верблюжье одеяло по сгибу, одну половину унесла наверх, в жилую часть, вторую оставила в небольшой мастерской, где лечила автомобили – так Римма думала о своей работе. Она обустроила ее под себя, Сергей ремонтом машин никогда не занимался. Даже свою «японку» до знакомства с Риммой отвозил в сервис, сам ничего в этих механизмах не понимал. Да и ей не доверял в первое время: «Ты же девушка! Что ты в этом понимаешь?!»

Убедил Сергея Шаркова ее отец, от которого Римка еще в детстве нахваталась навыков и знаний: в их сибирском поселке автосервиса не было, Владимиру Николаевичу приходилось самому чинить «Ладу», на которой он и разбился. Но не его машина стала смертоносной – водитель встречной фуры уснул за рулем… Это произошло лет десять спустя, а когда отец начал учить Римку, она еще возилась с велосипедом «Школьник» и забрасывала Владимира Николаевича вопросами, на которые тот отвечал довольно подробно, он вообще всегда был словоохотливым. Во время прогулок пересказывал ей любимые книги, при этом хитрил – раскрывал дочке только начало истории, а остальное, если зацепит, она должна была прочитать сама. Цепляло всегда, ведь рассказчиком он был непревзойденным. Римка слушала отца, открыв рот.