Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 30

Я посмотрела на северную чашу.

Пламя в ней едва держалось.

— То есть?

Агата подошла ко мне.

— Сэйра, слушайте внимательно. Если мы ничего не сделаем, ваш дар вырвет из печати Тальгардов. Вы можете выжить, но с большой потерей силы. Возможно, с повреждением памяти обрядов. Возможно, без возможности пользоваться пепельным пламенем так, как прежде.

Эйран побледнел.

— Нет.

Агата продолжила, глядя только на меня:

— Если мы попытаемся остановить разрыв полностью, печать может потянуть вас обратно в дом Тальгардов еще глубже. Тогда вы останетесь связаны, но цена будет вашей свободой. Драммонт, возможно, рассчитывал именно на это: либо убрать вас, либо привязать так, чтобы потом невозможно было расторгнуть брак без смерти.

Я услышала себя со стороны:

— Третий путь?

— Есть.

Конечно.

Третий путь всегда есть. Просто в книгах о нем говорят красиво, а в жизни сначала называют цену.

— Какой?

— Не удерживать старую связь. Разорвать ее самой.

Эйран резко шагнул вперед.

— Что?

Агата подняла руку, не давая ему перебить.

— Не весь брак. Не юридически. Но магическую привязку дара к родовой печати. Сейчас, пока Драммонт открыл канал, Сэйра может забрать пепельное пламя назад. Тогда северная башня останется погашенной до нового способа стабилизации. Дом Тальгард потеряет доступ к ее дару. Ваши приступы усилятся. Башенная система ослабнет. Но Сэйра не будет ни изъята, ни привязана глубже.

Я смотрела на нее.

Слова входили медленно.

Забрать пепельное пламя назад.

Три года я мечтала о свободе, но представляла ее иначе. Не среди ночи, не под тревожные колокола, не рядом с мужем, чья кровь может сорваться без моего дара.

— Что будет с Эйраном? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Не спрашивай.

Я посмотрела на него.

— Это мой вопрос.

Агата ответила:

— Приступы станут чаще. Северная линия рода Тальгард останется без вашей стабилизации. Ему придется лечиться иначе, искать другой способ, возможно, временно передать часть полномочий Тавину или храму. Это опасно, но не смертельно сразу.

— Сразу, — повторил Эйран.

— Да, ваше светлость. Я не украшаю последствия.

Он посмотрел на меня.

— Делай это.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Забирай дар.

— Вы даже не спросите, есть ли способ сохранить башню?

— Если способ требует твоей крови без твоего выбора, это не способ.

Слишком правильные слова.

Слишком поздно.

И все равно они дрогнули где-то внутри.

— Эйран, если я заберу пламя, северная башня останется темной. Совет...

— Совет пусть идет к черту.

Агата подняла бровь.

Даже я посмотрела на него.

Он сжал челюсть.

— В протокол это не войдет.

— Жаль, — сухо сказала Агата.

Я почти рассмеялась. Почти.

Но потом боль в руке напомнила, что времени нет.

— Что нужно делать?

Агата подвела меня к алтарному столу.

— Снять браслет.

Я замерла.

Браслет Тальгардов нельзя было снять. Не обычным движением. Он был замкнут брачной печатью, кровью, договором и тремя годами молчания.

— Сейчас он ослаблен из-за расторжения, — объяснила Агата. — Если вы сами признаете, что больше не отдаете дар дому Тальгард, браслет откроется. Или сломает руку, если связь сопротивляется слишком сильно.

— Как обнадеживающе.

— Я стараюсь быть точной.

Эйран шагнул ближе.

— Что я должен сделать?

Агата посмотрела на него.

— Ничего.

— Это невозможно.

— Для вас, возможно. Для обряда — необходимо. Она должна забрать дар не потому, что вы разрешили, а потому что он ее.

Эйран замолчал.

Вот это было правильно.

Я подняла правую руку. Пальцы дрожали. Повязку пришлось снять. Ожог выглядел хуже, чем в северной башне: серые линии переплелись с красными трещинами, кожа под браслетом была темной, почти обожженной до черноты.

Эйран тихо выдохнул.

Я не посмотрела на него.

Если посмотрю, могу передумать. Не из любви даже. Из старой привычки спасать.

Агата поставила передо мной серебряную чашу.

— Кровь не нужна, — сказала она. — У вас ее и так взяли достаточно.

Это, наверное, было самое доброе, что она когда-либо говорила.

Я положила ладонь над чашей.

— Повторяйте только то, с чем согласны. Ни одного слова из вежливости. Ни одного из страха.

Я кивнула.

Агата начала:

— Дар, данный кровью моего рода...

Я повторила:

— Дар, данный кровью моего рода...

Слова были простыми. Не древними. Не украшенными.

— Не является долгом перед домом Тальгард.

— Не является долгом перед домом Тальгард.

Браслет нагрелся.

Эйран стоял рядом, но не двигался.

— Не является платой за брак.

— Не является платой за брак.

Где-то далеко ударил колокол. До рассвета оставалось меньше часа.

— Не является замещающим источником.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Слово из договора. Из Драммонта. Из всей моей жизни в этом доме.

Запасная.

Замещающая.

Вместо.

Я вдохнула.

— Не является замещающим источником.

Браслет резко сжал руку.

Я вскрикнула.

Эйран дернулся, но Агата бросила:

— Не трогать!

Он остановился.

Я согнулась над чашей. Во рту стало сухо от пепла. Пепельное пламя поднялось по руке не наружу, а внутрь — возвращаясь из чужой печати, из трещин северной башни, из трех лет ночных обрядов.

Это не было красиво.

Было больно.

Как будто из тела вытаскивали тысячи тонких нитей, которые успели врасти в мясо. Каждая тянула за собой чужую боль, чужие приступы, чужие ночи, чужую власть, которую я держала, не называя своей.

Я услышала голос Агаты:

— Пламя, отданное без полного знания...

— Пламя... — я задыхалась. — Отданное без полного знания...

— Возвращается к носительнице.

Я сжала зубы.

— Возвращается ко мне.

Браслет треснул.

Не распался. Просто по темному золоту прошла тонкая линия.

Эйран сделал звук, похожий на сдавленное рычание.

Я не смотрела.

Агата продолжила:

— Я не отрекаюсь от помощи.

— Я не отрекаюсь от помощи.

— Но отрекаюсь от принуждения.

— Но отрекаюсь от принуждения.

Еще одна трещина.

Пламя в северной чаше опустилось почти до черной точки.

Я почувствовала Эйрана.

Не взглядом. Кровью.

Его родовая порча ударила в него сразу, как только мое пламя стало отходить от печати. Он не издал ни звука, но я услышала, как он схватился за край алтарного стола. Драконье пламя в его крови дернулось, лишенное привычной опоры.

Я открыла глаза.

Он стоял бледный, с темными зрачками, с рукой на камне, но не просил меня остановиться.

Это было страшнее любых слов.

— Продолжайте, — сказал он хрипло. — Сэйра, продолжайте.

Я не знала, кому он говорил: мне или себе.

Агата тихо произнесла последнюю строку:

— Мой огонь принадлежит мне.

Я смотрела на Эйрана.

В его лице было столько боли, что старая я уже бросилась бы к нему, закрыла бы, взяла бы край на себя.

Старая я.

Я повторила:

— Мой огонь принадлежит мне.

Браслет раскрылся.

Не мягко. Не красиво. Он щелкнул, разошелся и упал в серебряную чашу с тяжелым звуком.

На запястье под ним остался темный круг ожога.

Свободная кожа болела сильнее, чем скованная.

Я пошатнулась.

Эйран поймал меня.

На этот раз я не успела отказаться.

Его руки были горячими, но в них не было прежнего права. Он держал меня так, будто боялся причинить еще одну боль, и это почти добило.

— Сэйра.

Я хотела сказать, что все в порядке.

Но это было бы ложью.

Поэтому сказала:

— Не держите слишком крепко.

Он сразу ослабил руки.

Агата взяла браслет из чаши щипцами. Темное золото было расколото, но не мертво. Внутри еще тлела тонкая связь с родом Тальгард.