Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 22

— Ее имя не стерто из вашей печати. Мое вписали поверх.

Эйран сделал шаг.

— Стойте, — резко сказала Агата.

Он остановился.

Я слышала его дыхание. Впервые в этой башне он не был неподвижным камнем. Он был мужчиной, который хотел подойти и не имел права.

Хорошо.

Пусть хотя бы раз почувствует, что значит не иметь права на чужую боль.

— Можно закрыть? — спросила Агата.

Я провела левой рукой по краю чаши. Серый порошок прилип к пальцам.

— На время.

— Цена?

С Эйраном она бы сказала мягче. Со мной говорила прямо. За это я ее уважала.

— Еще один ожог. Возможно, глубже.

— Нет, — сказал Эйран.

Я подняла глаза.

— Что?

— Нет. Ищите другой способ.

— Пока мы ищем, башня будет тянуть обе линии. Если контур Виверны войдет глубже, отклик пойдет в центральную печать.

— Я сказал нет.

В его голосе зазвенел приказ.

Не специально, наверное. Но он привык, что мир послушен его интонации.

Я медленно выпрямилась.

— Ваше светлость, эта башня не подчиняется вашему “нет”.

Он побледнел от злости или вины.

— Зато я могу запретить тебе снова вредить себе ради моего дома.

Какое странное чувство: услышать правильные слова слишком поздно.

Я посмотрела на черную жилу в центре печати. Она дрожала. Если сейчас уйти, через час во дворце начнутся первые сбои. Через два — приступы у драконов северного крыла. К утру Высший круг получит повод сказать, что слабый дар Лиордан не справляется и нужен новый брачный обряд.

Возможно, именно этого кто-то и добивался.

— Вы можете запретить, — сказала я. — Но тогда утром совет спросит, почему северная башня нестабильна. Драммонт скажет, что временная система через мой дар исчерпана. Сольвейны скажут, что кровь Виверны уже отвечает печати. И все это будет звучать очень разумно.

Эйран молчал.

Я добавила:

— Иногда они выигрывают не потому, что сильнее. А потому что мы гордимся своими отказами не вовремя.

Агата тихо сказала:

— Закрывайте. Я удержу внешний край.

Эйран резко повернулся к ней:

— Настоятельница.

— Если у вас есть решение без цены, говорите сейчас. Если нет — не мешайте женщине, которая понимает печать лучше ваших мастеров.

Эйран не ответил.

Я опустилась на колени.

На этот раз боль пришла сразу. Не волной, а резким сжатием, будто браслет внутри кожи провернули на четверть оборота. Я выдохнула сквозь зубы, но руку не убрала. Пепельное пламя легло на старую линию Виверны, не уничтожая ее, только закрывая от доступа к моей крови.

Это было важно.

Не стереть.

Не украсть ее имя, как когда-то поверх него вписали мое.

Только поставить границу.

Мое — здесь.

Ее — там.

Печать сопротивлялась не потому, что хотела чьей-то смерти. Просто документы были составлены иначе. Клятвы вплетены иначе. Люди три года назад решили, что удобно можно заменить честным, а теперь удобное резало живую кожу.

Ожог поднялся выше запястья.

Я почувствовала, как под рукавом лопнула старая тонкая корочка, и тепло крови смешалось с сухим жаром пепла.

Эйран сделал еще один шаг, но Агата остановила его взглядом.

— Не трогайте ее.

Я не смотрела на них.

В башне пахло холодным камнем, серебряным порошком и горелой тканью. Это мой рукав коснулся края печати. Я вовремя отдернула левую руку, правую оставила над жилой.

— Сэйра, — голос Эйрана стал глухим.

— Молчите.

Он замолчал.

Странно, но это помогло.

Последний участок линии закрылся тяжело, с внутренним толчком. Башня будто выдохнула: не живо, не сказочно, просто напряжение в камне ушло, как уходит скрип из натянутой балки, когда ее наконец подпирают.

Золотая жила выровнялась.

Северная печать погасла до обычного ровного свечения.

Я убрала руку.

И только тогда позволила себе сесть прямо на каменный пол.

Не изящно.

Не достойно.

Просто села, потому что ноги больше не держали.

Эйран оказался рядом в ту же секунду.

— Не трогайте, — сказала я, но он уже снял с себя перчатку.

— Я не печать.

— Иногда хуже.

Он на мгновение застыл.

Потом все же не взял меня за руку. Только опустился рядом на одно колено, так близко, что я видела каплю пота у его виска.

— Покажи ожог.

— Позже.

— Сейчас.

Я посмотрела на него.

— Вы опять приказываете.

Он сжал челюсть.

— Пожалуйста.

Вот оно.

Одно слово, которое оказалось труднее целого указа.

Я медленно отодвинула рукав.

Ожог шел почти до локтя. Серый, с темной сердцевиной, местами красный по краю. Ничего смертельного. Ничего красивого. Просто тело, которым заплатили за чужой порядок.

Эйран смотрел так, будто впервые видел не след, а причину.

— Это из-за меня, — сказал он.

Я устало закрыла глаза.

— Не все в этом мире из-за вас.

— Этот ожог — да.

— Этот — из-за тех, кто сделал из брака систему печатей. Из-за тех, кто не закрыл помолвочный контур. Из-за тех, кто вписал мой дар как запасной источник. Вы не один виноваты, Эйран. Просто вы единственный из них, кто назывался моим мужем.

Он ничего не ответил.

Хорошо.

Иногда молчание лучше очередного “я не знал”.

Агата подошла с повязкой и флаконом. Ее движения были быстрыми, точными, без лишней нежности. Я ценила это. Жалость в такие минуты только делает боль заметнее.

— До утра вам нельзя касаться печатей, — сказала она.

Я хрипло усмехнулась.

— Скажите это печатям.

— Я скажу канцлеру. Пусть впервые сам справляется со своим домом.

Эйран поднял на нее глаза.

— Я справлюсь.

— Посмотрим, — сказала она.

Если бы мне не было так больно, я бы улыбнулась.

Из башни меня вывели не сразу. Я настояла, что могу идти сама, и действительно прошла первые восемь ступеней. На девятой пол под ногами поехал в сторону, и Эйран молча подставил руку.

Не схватил.

Не потащил.

Просто предложил опору.

Я секунду смотрела на его ладонь.

Потом взялась.

Только потому, что падать на лестнице было бы глупо. Только поэтому.

Его пальцы сомкнулись аккуратно, без давления. Жар его кожи был привычным и опасно успокаивающим. Я ненавидела себя за то, что часть меня все еще помнила: когда он рядом, можно нести боль чуть меньше.

У подножия башни ждали Марта и Тавин.

Марта увидела мое лицо и ничего не сказала, только пошла рядом с другой стороны. Тавин посмотрел на Эйрана так, будто хотел ударить родного брата прямо у северной лестницы.

— Не сейчас, — сказала я.

Он перевел взгляд на меня.

— Ты едва стоишь.

— Зато башня стоит.

— Сэйра...

— Не сейчас, Тавин.

Он замолчал.

Марта отвела меня в малую лекарскую комнату, где обычно хранили настои для драконьих приступов. Как символично. Теперь там перевязывали не дракона.

Эйран хотел войти следом, но Марта остановила его на пороге.

— Госпоже нужно переодеться.

Он посмотрел на меня.

Я кивнула.

Дверь закрылась.

И только тогда у меня начали дрожать руки.

Не красиво, не трагично. Просто мышцы наконец поняли, что их больше никто не заставляет держать рукав, чашу, лицо и башню одновременно.

Марта сняла с меня испорченное платье. Рукав пришлось разрезать. Ткань прилипла к ожогу у края, и я сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.

— Дышите, — сказала Марта.

— Ненавижу это слово.

— Тогда ругайтесь.

— Не умею достаточно изящно.

— Сейчас можно не изящно.

Я почти рассмеялась. Но вместо этого вдохнула. Потом еще раз. Она промыла ожог прохладным настоем, наложила мазь Агаты, забинтовала руку до локтя плотной мягкой тканью.

— Вы должны лечь, — сказала она.

— После разговора с Эйраном.

— Он подождет.

— Высший круг — нет.

Марта замерла.

— Что?

Я посмотрела на дверь.

— После сегодняшнего отклика они соберутся. Драммонт не упустит такую возможность.