Теперь ты в армии (СИ) - Урусов Алексей - Страница 15

Набрасываю на себя самое тупое оперативно-тактическое выражение лица, на какое только способен, несколько раз хлопаю глазами и отвечаю: — Никак нет! Не брал кубку. В жизни не слыхал, наверно, одёжа басурманская. Так я даже не знаю, как носить ентот пиджак. А ежели это чё другое, то отродясь чужого не трогал! А если чё случайно само в рюкзак, тумбошку или карман попало, я всё верну! Вот клянусь! Не брал!

При этом я истово крещусь и чуть не плачу…

Стоящий рядом лейтенант-взводный поддерживает меня: — Если матрос говорит, что не брал, значит не отдаст.

— Ну, вот же: Андрей Андреевич Первозванов, — лейтенант-юрист распаляется, он тычет мне в лицо смартфоном с моим портретом с какого-то ресурса. — Я еще тогда, во время соревнований, думал, что фамилия красивая у пацана. Фамилия твоя откуда пошла?

Перехожу на «окающий» говор и слегка тяну «о»: — Так, этОва-ватова. ВОлОдимирские мы. Прадед мой, царство ему небесное, нюх имел ооотменный. В деревне ОнО как — гости приехали — этОва-ватова, тут же пир гОрОй. И прадед как раз будто невзначай мимо прохОдит. Ну, в деревне-то все рОдня, хочя бы дальняя; ОнО, конешнО, в гости позовут и уважат, старик всё же. Другой случай, не таковский-растаковский: как где-то мужики собрались выпить — он этОва-ватова, тут как тут, с топором али с граблями недалече по своим делам идёт; торопится, аж ноги заплетаются. Ну, конещнО, пригласят, как без этого, чай деревня православная, не нехристи какие; прадед инстУмент у порога оставит, а сам к чарочке. Ну, рассказ-то быстро не рассказать: этОва-ватова, прадед долго жил и пили в деревне нередко. И стали замечать такой его талант: завсегда там появляться, где наливать собираются. А опосля и кличка к нему приклеилась: «Первозванов», потому как на всякую деревенскую пьянку первым его окликали; а потом и как фамилию её записали.

Выдыхаю, перехожу на заговорщицкий тон, смачно облизываю губы и продолжаю: — Я по секрету Вам, этОва-ватова, скажу: ежАли захочется выпить на халяву, меня пригласите, у меня, того-этого, нюх-то от прадедов-дедов остался, пробегусь по гарнизону и сразу скажу, где наливают и пируют. Ну, а дальше уж — сами, матроса-то никто не пригласит, куда с моей мордой да на форштевень; а Вы — человек важный, Вас-то завсегда почтят — и пригласят, и в угол красный посадят, и рюмашечку со всем уважением поднесут. Ну и если мне грамульку принесёте, премного буду благодарен, и в следующий раз еще лучче буду искать: как выпил — нюх-то сразу обостряется.

— Так, стой, молчи! Ты что несёшь? Какая деревня? Вон в деле написано — сирота, воспитывался в монастыре. Какой на хрен прадед?

— И чё, чё сирота? Я же ватова-этова, на свет как-то появился: я чё в школу зря ходил? Нам там биологичка про пестики и тычинки втирала, мы хочь и ржали, но эту тему слушали внимательно и знаю, что без них никак. Значит, у меня и мама была, и папа был. А у них свои мамы и папы. Значит, и прадеды у меня были, и дедов как минимум два. Я хоть и тупой, но до двух досчитаю, зря меня чёли за уши на арихметике драли. Вон на плацу хожу: «раз — два», «раз — два»; ни разу не обсчитался.

— Так. Стой, молчи. — Лейтенант раскрыл моё дело и начал перелистывать страницы. Подняв на меня округлившиеся глаза, он стал рассматривать сшивку на просвет: — Ты, матрос, что с делом сделал? Ты откуда в него страницы вшил? Это же статья, подсудные действия.

— Это не я! Оно само! Ночью, под подушку положил, слышу, чёто шевелится, приподнял — а дело на пол упало, а к нему другое подползло. Моё-то дело, на номер посмотрите, там посередине цихра один — большая и толстая, а у того дела, что подползло, в середине нолик, кругленький такой. Вижу, трутся они друг о друга и страницы так шик-шик: перешиваются. Я подумал, чё главное, чёбы дело не убежало, а как ему убежать — у него же ножков нет, а чем и с кем оно там ночью занимается — свечку держать мне не поручали, в обязанностях матросов ничего нет про надзор за целомудренностью личного дела; во всяком случае, на первой странице обязанностей точно не прописано, я енту страницу до конца почти дочитал. Да и чо за ним смотреть: не в монастыре чай служим, а на флоте, здесь в шторм, поди, щепка на щепку лезет, а уж листки друг о друга трутся как два пальца о кирпич. Ну так я и дальше лёг спать.

— Какая нафиг дипломатическая академия? Какие нафиг языки? Откуда это всё в деле вообще?.. — лейтенант продолжал распаляться, судорожно листая моё дело; я перебирал в голове очередные истории, решая, чему отдать предпочтение: про ручку — самописку, испортившую мне всё личное дело, написав всякую хрень, или про влюбившуюся в меня в военкомате стажёрку, пытавшуюся перепутать дело и таким образом отмазать меня от армии и не разрушать внезапно вспыхнувшую любовь. Решив, что роте будет интереснее выслушать историю пламенной любви молоденькой длинноногой стажёрки, начал вдыхать воздух и придумывать красивое имя для девушки… Но тут появился заместитель командира роты, дал команду «смирно», забрал у лейтенанта дела, сунул их дневальному в руки, приказав отнести в канцелярию, и, повернув роту направо, скомандовал на выход.

Возмущавшемуся лейтенанту, он ответил, что обед в армии — святое. Он — по распорядку.

— Заходи после обеда, у них полчаса личного времени будет. Если кого-то выберешь, то заберёшь к себе шифровальщиком.

Мы ещё не построились на улице, когда ко мне из задних рядов проскользнул Леонид Курочкин, тот, который рыженький: — Вот же Евпатий Коловратий! — начал он с незнакомой мне присказки. — Классно ты ему по ушам прошёлся, дал аж прямо как целый духовой оркестр, етить-колотить! Я так-то, помимо пения, ещё и художественным словом занимаюсь. Я бы себе для сцены твою историю записал. Будь другом, вечером ещё раз расскажи, как дела друг о друга тёрлись.

Матросы вокруг весело улыбаются.

После обеда лейтенант со щитом и мечом на петлицах не появился.

* Песня группы «Наутилус Помпилиус» — «Горох об стену». Автор текста и музыки — Вячеслав Бутусов.

Глава 7

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

После нескольких занятий в тире, наша рота впервые вышла на стрельбище. Ну, как вышла — прибежала. Каждое отделение с бревном на плечах. Все мы ещё раз убедились, как прав был Трегубенко, когда говорил, что морпех — пять минут дельфин, а в остальное время — беговая лошадь. Я в лошадях неплохо разбираюсь, и могу полностью подтвердить его слова, хотя и с небольшой поправкой. Лошадь, скорее — не беговая, а тягловая.

Построив роту на стрельбище, командир вывел меня из строя: — Ну что, сейчас нам матрос Первозванов продемонстрирует своё умение в ведении снайперской стрельбы. Он обещал удивить нас тем, что будет не только чётко выполнять подход к начальнику и отход от него, что уже гарантирует удовлетворительную оценку, но ещё и попадать в цели при стрельбе. На каком расстоянии поднять ростовые мишени? — командир роты помнит мой рассказ про «боевые навыки» и сразу решил их проверить.

Отвечаю: — С «Калашникова» метров на восемьсот, а если из СВД — больше километра.

— Автомат ты свой знаешь, так что давай на восемьсот по ростовой фигуре. Старайся поразить центр головы. Пять выстрелов.

Согласно улыбаюсь: — Так точно. Пять выстрелов, пять мишеней.

Разносчик выдаёт мне патроны, по команде «Оружие снарядить» вставляю их в магазин, присоединяю к автомату.

Громко докладываю: — Матрос Первозванов к бою готов!

Слышу громкую команду от Трегубенко: — К бою!

На бегу снимаю автомат с плеча, падаю на расстеленную плащ-палатку, раскидываю ноги для упора, прицеливаюсь, снимаю автомат с предохранителя. Докладываю: — Матрос Первозванов к стрельбе готов!

— Огонь! — громко кричит капитан.

Понимаю, что это для меня лёгкая цель, но расслабляться нельзя: не имею я права на самоуверенность — нет такой эмоции в списке допустимых у снайпера. Навожу автомат на мишень, прицеливаюсь, стреляю; сдвигаю ствол на следующую — выстрел; выстрел, выстрел…