Ставь на единорога (СИ) - Филимонова Наталья Сергеевна - Страница 37

Она и решала… ей казалось, что сама. С прежними знакомыми перестала общаться практически сразу. С родными виделась с каждым годом все реже. Это случилось как-то само собой.

Муж окружал ее теплом и заботой… особенно поначалу. Потом стал пропадать где-то все чаще, уезжать куда-то. У него была его служба, светская жизнь, какие-то друзья.

“Жаль, что ты не можешь пойти со мной. Все будут с женами… что поделать. Не вини себя, дорогая”.

Она виновата, опять виновата, и перед ним тоже – всегда! Наверняка он вынужден как-то оправдываться за то, что нигде не появляется с супругой. Но мысль о том, чтобы оказаться где-то в толпе, среди нарядно одетых людей, в числе которых наверняка будут лица из прошлого, вызывала теперь панический ужас. Пусть… пусть он сам.

Я зажмурилась, стиснув в пальцах карандаш. Надо наточить его. Правда, все равно непонятно, как записывать весь этот сумбур.

Кажется, прежде всего стоит признать очевидное… и ставшее очевидным почему-то далеко не сразу: Марек двадцать лет тонко, изощренно подпитывал мое саморазрушительное чувство вины. Нет, я не сама решила запереться в доме на годы – меня в нем фактически заперли. Сейчас вспоминалось отчетливо: дверь не раз оказывалась закрыта, когда я хотела выйти. Просто мое внимание тут же отвлекали. Прислуга… слуги обращались со мной так, будто я была больна.

Нет, разумеется, я выходила из дома – но всегда вместе с мужем или кем-то из слуг. Изредка даже виделась с родителями – но тоже никогда не наедине. И никогда с того момента, как вышла замуж, не говорила с ними откровенно и по душам.

Иногда у нас бывали и гости. Нечасто, но такое случалось. На своей территории, в своем доме мне было проще. На таких приемах все называли меня безупречной хозяйкой и идеальной женой. Говорили о том, как повезло со мной Мареку. Еще бы, я так старалась… правда, знала, что никогда не было безупречно все. Он обязательно находил что-то, что я сделала не так – подвядшие цветы в вазе, не совсем уместное платье, не слишком оживленная беседа за столом. А еще я всегда вела себя как-то не так – говорила слишком громко, смеялась не к месту, вмешивалась в разговор. Он замечал все это мимоходом – но, конечно, прощал мне…

Невероятно. Невероятно, что это была я. Жила в этой беспросветности и не замечала.

И при всем этом… Мареку каким-то образом удавалось сделать так, чтобы я продолжала искренне считать, что он заботится обо мне. Что он – тот единственный, на кого я могу опереться. Единственный, кто не только любит, но и понимает меня. И… прощает. Самая я себя простить не могла, а другие не знали, что им есть за что прощать.

Даже теперь, в новой жизни, я осознала все это далеко не сразу. Понадобилось время, чтобы я смогла взглянуть на прошлую жизнь со стороны.

А еще любопытно, насколько отличается поведение Марека в первой и во второй жизнях. Но я как будто для чего-то была нужна ему всегда. Интересно, хоть в какой-нибудь из них он был в меня действительно влюблен?

А ведь я понятия не имею, как должен вести себя по-настоящему влюбленный мужчина. У меня всегда был только он – других я просто не замечала. Девичьи разговоры про парней никогда не были интересны, как и романы о любви.

За окном потихоньку сгущалась темнота. Я и не заметила, как прошел день. Визит родных, разговор со следователем, пара осмотров целителей, невразумительная столовская каша на обед и ужин с доставкой в постель. И воспоминания, которые никак не желали складываться в общую стройную, логичную картинку. Что я упускаю?

Негромкий стук заставил резко обернуться. Надо же… все сегодняшние визитеры входили без стука, как будто на пациентов целительского корпуса не распространяются правила вежливости.

В дверь снова поскреблись. Надо, наверное, ответить.

– Кэри Морриш? – неуверенно спросили по ту сторону, и я едва не рассмеялась.

– Прошу вас, кэр Милич!

Дверь едва приоткрылась – так же неуверенно, и в образовавшуюся щель просунулась рыжая голова. Я, светски улыбнувшись, приглашающе кивнула, и Ратко бочком вошел.

С виду вполне цел. Только одет в несуразную хлопковую пижаму с коротковатыми штанинами, а поверх нее кутается в одеяло, поджимая пальцы на босых ногах. И к груди прижимает какой-то сверток.

– Простите за мой вид! – тут же начал оправдываться он, и я пренебрежительно пожала плечами. Можно подумать, я одета приличнее! Впрочем, свое одеяло все же стоит натянуть повыше. Хотя и без того нельзя сказать, чтобы больничная рубашка открывала взгляду что-то лишнее.

– Ничего страшного. Вам стало скучно? Целители говорят, вам досталось больше, чем мне.

– Ерунда, – парень мотнул головой и сделал еще один неуверенный шаг, покосившись на стул. – Я подумал, ну… вам, наверное, тоже эту жуткую кашу приносили. Ко мне матушка заходила с сестрами, они печенья напекли, я вот подумал, может, вы…

Перекусить на ночь глядя домашним печеньем, сидя в ночной рубашке наедине с молодым мужчиной, да еще и своим студентом? Какое вопиющее нарушение приличий! Марек из той, второй моей жизни наверняка не одобрил бы. Восхитительно!

Я широко улыбнулась. В конце концов, отвлечься от мрачных воспоминаний мне и впрямь не повредит. К тому же каша в самом деле была чудовищна.

15.3

– …А потом шкаф как взвоет! И подпрыгнул до потолка… ну, Яника уверяла, что точно до потолка. Сам я не видел и вообще считаю, что ну максимум он мог слегка вздрогнуть. Но как выл, я сам слышал, издалека! В нем без одежды такая акустика оказалась роскошная, кто бы только подумать мог. Как в бочке, ей-небо! В общем, кота пришлось оставлять на реабилитацию, а потом матушка к нему и сама привязалась. А Борек добился чего хотел, заметьте. Правда, кот до сих пор его побаивается. А приручать эту зверюгу, разумеется, пришлось мне. Зато вырос больше нашего дворового пса, толстый, важный – всю улицу в страхе держит!

Я весело расхохоталась. Живот уже, говоря откровенно, болел от смеха, но перестать и не смеяться над проделками братишек и сестренок Ратко оказалось решительно невозможно.

Удивительно – я провела уже столько времени бок о бок со своим лаборантом и, как оказалось, не знала о нем решительно ничего. Ну то есть… мне казалось – знала. Увлеченный маг-анималист, будущий блестящий ученый, а еще – бывший стипендиат, у которого нет семьи, способной оплатить его обучение. Почему-то мне представлялось, что он сирота.

Оказалось – семья у него очень даже есть, просто совсем-совсем небогатая. Зато любящая, веселая и многочисленная. Историям о бесчисленных разновозрастных братьях, сестрах, кузенах и кузинах, бабушках и дедушках, а также многоюродных дядюшках и тетушках не было конца, и перед моим мысленным взором проходили, мельтеша, сталкиваясь и выкидывая разнообразные коленца, вереницы рыжеволосых мальчишек, девчонок, мужчин и женщин. Просто невообразимо много огненноволосых Миличей. Наверное, у всех них в детстве шкодная улыбка и любопытный взгляд. А вот магов среди них до сих пор не рождалось, и успехами Ратко все родные гордились невероятно.

Почему-то, слушая Ратко, я думала о своей семье – и сравнивала услышанное с ней. Я была единственным, зато любимым ребенком. И мои родители тоже по-настоящему любили друг друга. Почему-то эта огромная и, судя по рассказам, шумная и слегка бестолковая семья без всяких громких фамилий казалась мне неуловимо похожей на мою собственную маленькую семью. Только тепло в ней умножено на множество любящих друг друга людей. И у этого огромного очага тянуло погреться.

Анималист устроился на кровати напротив, забравшись на нее с ногами и скрестив их – может, поза и чересчур вольная, но мне сейчас это было совершенно безразлично. Моя собственная постель оказалась уже усыпана крошками печенья из бумажного пакета – и печенье это, хоть и выглядело как катастрофа, на вкус оказалось просто божественно.

Сидеть так, в ночной рубашке, уплетая домашнее печенье, и слушать бесконечные истории о бесчисленных Миличах и еще более бесчисленных питомцах и подопечных Ратко – было очень странно и в то же время как-то неожиданно невероятно уютно. Как будто это именно то, что было необходимо мне.