Ставь на единорога (СИ) - Филимонова Наталья Сергеевна - Страница 36

Час от часу не легче. Я пыталась разгадать ребус с одним неизвестным, а теперь их, возможно, два.

Глава пятнадцатая

Неизбежный визит следователя – малоприметного человека неопределенного возраста и абсолютно незапоминающейся, усредненной какой-то внешности – оставил не самые приятные впечатления. По счастью, кэр Потапчик при этом разговоре присутствовал и пресекал порой не слишком вежливые вопросы. Похоже, меня в самом деле хотят выставить виноватой… а я упрямлюсь и заставляю отвлекаться от дел занятого человека.

К счастью, все равно или поздно заканчивается – и в конце концов я наконец осталась в своей палате одна. Целители готовы были отпустить меня хоть сейчас – но с условием, что в ближайшие сутки я буду под присмотром, а ехать к родителям я отказалась.

Из головы не выходила давняя семейная история Вежецких.

Что я знаю о семье бывшего мужа? На самом деле совсем немногое. И все-таки – возможно, подсказку удастся отыскать именно в собственных воспоминаниях? Я дважды становилась частью этой семьи.

И если это так, то искать ее надо в той части воспоминаний, к которой я даже мысленно все это время старалась не возвращаться – во второй моей жизни.

Вторая смерть, вторая гибель всего – это чудовищно, но… в каком-то смысле она меня освободила. Сняла тот непомерный груз вины, под которым я практически себя уничтожила. Я снова стала… собой. Настоящей. Там, во второй жизни, я будто была кем-то другим. Бледной тенью, живущей чужую жизнь. Такой, как… как Марьяна Вежецкая.

Мысль заставила нахмуриться. Занятно. Марьяна, судя по папиному рассказу, была несчастна в браке с нелюбимым человеком. Вдобавок отец Марека – властный и суровый человек. Ничего удивительного, что его жена боялась лишний раз сказать слово.

А я? Я ведь никогда такой не была. И с Мареком мы любили друг друга… любили ведь? Но разве любовь не должна давать силы, чтобы жить, – а не отнимать их? Почему же всю вторую жизнь я только глубже и глубже погружалась в беспросветное чувство вины перед всеми и вся? Мог ли вообще человек, который знает и любит меня, одобрить решение уйти из науки, которой я бредила с детства, и запереться в доме? Папа, к примеру, пытался меня отговаривать…

Я судорожно вздохнула, прикрыв глаза. Надо просто представить, что все это происходило не со мной. Я плохо разбираюсь в людях и их мотивах. Зато я умею анализировать и сопоставлять. Это просто задача, в которой нужно найти ответы.

Я потянулась к стопке бумаг, оставленных адвокатом на тумбочке у кровати. Прекрасно. На оборотах полно свободного места. Надо упорядочить свои мысли. Вот и карандаш.

Итак… во второй жизни я оказалась в том же самом моменте второго знакомства с Мареком. Эмоции тогда… зашкаливали. Я только что погибла, осознала свое возвращение, поняла, что все живы… Он меня не узнал, а я кинулась ему на шею. Назвала свое имя, напомнила о детстве. Вышла из аудитории вместе с ним, непрерывно что-то говорила, не осознавая до конца, что именно.

Папку с планом исследований оставила на подоконнике и нашла после в деканате. Пометка на полях: выяснить, кто мог находиться в корпусе. Сузить круг.

Марека тогда мой напор, кажется, напугал – он едва не сбежал от меня.

Кого мы встречали тогда в коридоре? Декана Вуйчика – с ним я едва поздоровалась, в деканат зашла позже. Группу первокурсников теормага… был ли Томаш среди них? Не помню. Мог быть.

А на следующий день Марек сам меня нашел и пригласил на свидание. И заверил, что просто пошутил, а вспомнил на самом деле с первого взгляда.

Пометка на полях: изменившееся поведение, нетипично для Марека. За ним бегали девицы всего университета, и он не особенно ценил тех, кто сам вешается на шею.

Тогда я этого не замечала – вообще мало что замечала. Как только схлынула эйфория от того, что все живы, неподъемной плитой навалилось чувство вины. Отношения с Мареком казались единственным, что позволяло держаться на плаву.

Наш роман во второй жизни развивался невероятно стремительно. Как мне тогда казалось – потому что мы связаны и наш союз неизбежен. Очень скоро я познакомилась с семьей жениха и мы объявили о помолвке. Вежецкий-старший меня одобрил, едва взглянув.

Пометка на полях: до сих пор казалось, что он и не мог не одобрить. Все же я из старой семьи, мой род богат и влиятелен – вряд ли можно найти более завидную невесту. Но теперь я знаю, что в прошлом поколении род Вежецких почему-то не одобрил дядю Лиоша – вообще-то тоже весьма завидного жениха, с которым мало кто мог бы соперничать. Если речь шла об усилении или сохранении родового дара, то и я была не лучшим выбором – ведь дети от меня могли унаследовать дар Морришей, а не Вежецких. Значит, для них предпочтительнее могла быть невеста из простого рода. Что не так с их даром и почему меня они приняли?

И еще я бросила университет. Марек только обрадовался, папа отговаривал. А еще – неожиданно вспомнилось – отговаривал Томаш Вежецкий. Говорил что-то о призвании и моем таланте… Старший брат только кривился и просил его не лезть не в свое дело.

Поженились мы тоже как-то очень быстро – почти до неприличия. Мне не хотелось пышных празднеств. Я… замкнулась в себе, не хотела выходить из дома. Отказывалась ходить в гости, в театр, куда угодно, и постепенно Марек перестал меня звать куда-то с собой. Кажется, его все устраивало. Тогда мне казалось, что это тоже потому что он любит меня и готов принимать любой. Но не отказываться же ему самому от нормальной жизни!

Перед глазами отчетливо всплыла картинка: я подхожу к входной двери нашего дома, кладу пальцы на ручку, пытаюсь нажать…

Кажется, мне взбрело в голову прогуляться по городу. Я так давно этого не делала. Захотелось просто подышать свежим воздухом.

Ручка не поворачивается. Я нажимаю еще и еще. На плечо ложится чья-то ладонь. Кто-то из прислуги. Прислуги так много, и они так часто меняются, что я не запоминаю их лиц и имен. “Кэри Петра, вам не следует утомляться… приготовить вам чай?”

Что-то хрустнуло, и я, вздрогнув, опустила глаза. Карандаш сломался.

Пожалуй, эту сцену я записывать не буду.

Я ведь сама тогда решила, что не хочу никого видеть и никуда ходить. Сама оградила себя от всего мира. Сама практически похоронила себя заживо без малого на двадцать лет.

Сама же?

15.2

Прошлая жизнь восстанавливалась в памяти неохотно – будто все это было не со мной. Забавно… первую жизнь я сейчас помню куда отчетливее, чем вторую. Именно ее события воспринимаю как недавние. А вот вторая – будто подернута туманом. Может быть, потому что дни и годы в ней были неотличимы друг от друга.

По сути – я просидела почти двадцать лет, запершись в доме и почти ни с кем не общаясь. Эта жизнь не дала мне ни опыта, ни новых знаний. Только опыт боли и бесконечного чувства вины, в котором я захлебывалась. Умерев снова, я будто… очнулась. Снова самой собой.

Нужно отстраниться от эмоций. Структурировать события второй жизни – так, будто все это было с кем-то другим. Просто промотать, как кадры в синематографе. В каком-то удивительно беспросветном и бесконечном фильме. Его героиня… пожалуй, даже раздражает своей беспомощностью и никчемностью. Ну сколько можно себя изводить и жалеть?

Да, пусть это будет… какая-то героиня. Не я.

Она никого не хотела видеть. Или…

“Любовь моя, эти встречи тебя расстраивают. Может, не стоит? Поверь, никто не станет тебя винить, если ты откажешься”.

Тогда я… она думала, что Марек удивительно хорошо ее чувствует – ведь он не знал, сколько всего связано для нее с университетскими знакомыми. Просто видел, как она замыкается в себе… и старался оградить.

“Петра, твои родители… я очень уважаю твоего отца, но не хотел бы, чтобы он вмешивался в твою жизнь. Нашу жизнь. Он слишком… привык всем управлять и думает, что знает, как для тебя будет лучше. Но ведь это должна решать только ты!”