Пиксельный сок (ЛП) - Нун Джефф - Страница 24

— Моя сестра! Моя сестра! Помогите ей! Моя сестра!

Один очумелый бомж в полном отчаянии шёл прямо на меня, заставляя меня потеть. И кто-то другой высказал все тревоги:

— Это та штука с лестницей, скорее всего, это она.

— Девочка там? — спросила я.

— Заберите её оттуда! — выкрикнул мальчик. И продолжил кричать.

— Где мой коллега?

— А? — голоса.

— Другой коп. Где он?

— Он зашёл внутрь, — голоса отовсюду.

Чёрт.

Я огляделась на толпу — почти все теперь притихли и только смотрели на меня так, как будто я могла спасти одну из их рода, но всё, о чём я могла думать, это Паркер, этот больной придурок пошёл туда один. Думаю, вот тогда я, наконец, додумалась связаться со Штабом и вызвать подмогу по коду ТКП. Сама я, конечно, не ждала их. Как я могла? Вместо этого я плотно прижала к лицу маску, зарядила спойлер, пинком открыла дверь и шагнула внутрь.

Темно. Там было очень темно. Единый слабый проблеск цвета исходил от какого-то экрана где-то впереди. Никаких признаков Паркера или девочки, и вообще, какого хрена здесь, в этой жопе, делает телевизор? Освещая себе дорогу, я продвигалась дальше и уже видела там признаки жалкого обитания — раскиданные пуховые одеяла, походные газовые плитки, кастрюли и сковородки. Бомжатская дыра. В темноте мой фонарик что-то осветил — свёрнутое одеяло или что-то вроде того, но потом я увидела, что это ребёнок, маленькая девочка. Она лежала на земле и убаюкивала сама себя, слегка качаясь взад-вперёд, взад-вперёд. И когда я наклонилась к ней, когда я повернула её к себе, когда она протянула ко мне руки, тогда я увидела эту поразительную вещь — на ней была маска. Маска инфо-копа.

— Господи, я не знал этого, — вытаращил глаза Гамболл. — Ты имеешь в виду…

— Да. Паркер снял свою маску и отдал её девочке. Он спас ей жизнь.

— Чёрт возьми! — он уже покончил со своими креветками, и жвачка опять вернулась в его рот, но теперь он жевал её медленно. — Вот это, блядь, храбрость!

— Это дурость. Но да, полагаю, храбрость тоже. Я нашла его там, намертво прилипшего к телевизору. Он вынул пушку и всё такое, нацелился на экран, и, клянусь, он пытался выстрелить, несмотря на то, что был пленён. Его слёзы… слёзы на его щеках, казалось, тоже оцепенели. И тогда я услышала сирену подмоги. Слишком поздно, твою мать.

— Эй, не сваливай вину на себя, Малдун.

— Почему нет? У тебя есть ещё кто-то на примете?

— Так… — И тут он растянул свою жвачку в длинную линию ото рта, грязно-жёлтую в этот раз, и потом втянул её обратно. — Так как она выглядела?

— Реклама? Ну, на мне была маска, так что я видела только отфильтрованное изображение. Просто ступеньки, ничего особенного. Она была анимирована, так что эти ступеньки постоянно поднимались вверх и никогда не кончались. Выглядело это всё довольно дёшево, на самом деле. Ну знаешь, по-аматорски.

— И всё?

— И всё.

— Чёрт!

— Ага. Пошли отметимся — конец смены.

Но когда я начала собирать все свои вещи, то увидела девочку за следующим столиком, которая слушала всё издалека. Это была та самая девочка-бродяжка с тяжёлым взглядом, жаждущим наживы. Теперь она сидела вдалеке от своих друзей-бомжей и улыбалась мне.

— Чего надо? — обратилась я к ней.

— Ничего, просто слушаю.

— Это дела копов, — встрял Гамболл. — Пошла на хер отсюда. Грёбаные бомжи!

— Я не бомж. Я бродяга. Как вы смеете?

— Никакой грёбаной разницы. Только и делаете, что играете в эти тупорылые игры всю ночь.

— Это не игры. Это форма искусства.

— Ага, конечно.

— И у меня отлично получается. Понимаете, я нашла одну уловку. Она секретная, потому что скрыта в самом этом искусстве. Нужно найти её, и только тогда можно перейти на другой уровень.

Гамболл встал. Его челюсть работала как машина, машина по производству жвачной радуги.

— Я обыграю тебя! — сказал он и сплюнул. Его слюна переливалась всеми цветами спектра.

— Сядь, Гам, — одёрнула я его. — Она просто ребёнок, и всё.

— Ты ведь не рассказываешь ему всё, правда?

Она смотрела прямо на меня таким взглядом, как будто знала всё.

— О чём ты говоришь?

— Расскажи ему о маске.

— Что о маске? — спросил Гамболл.

Я игнорировала его и продолжала смотреть на девочку. Она выглядела такой юной, лет девяти или десяти, хотя о возрасте тех, кто оказался на улице, всегда сложно судить.

— Что тебе известно?

— Многое, — она улыбнулась снова.

— Как тебя зовут, девочка? — поинтересовалась я.

— Люси. А вас?

— Это неважно. Боюсь, ты пойдёшь со мной.

— Круто. Я стану инфо-копом?

Я отпустила Гамболла на все четыре стороны, отметилась в Штабе по рации и затем предложила девочке завтрак. На это она с готовностью согласилась и пожелала не креветок, а только кофе и печенья. Она сидела и чавкала, а я смотрела на неё: довольно симпатичная девочка, невероятно худая — казалось, я могла поднять её как пёрышко, — прилично одета, как и все бродяги, в сравнении с бомжами, конечно, которые ассоциировались только с мусором. Я спросила её, почему она ушла из дому, она ответила, что дом — это одиночество. Могу только согласиться с ней. Ведь я стала инфо-копом, так?

— Я могу смотреть на рекламы, — сказала она, хрустя печеньем. — Спорю, что вы не можете.

И тогда я вспомнила, что она находилась совсем близко, когда всё произошло, и может она и взглянула краем глаза на рекламу, я не уверена.

— Но у меня есть маска для этого, правильно? — отпарировала я.

— Мне не нужна маска. Так что не думайте, что причина, по которой я хочу присоединиться к вам, это маска и пушка. Мне не нужно это всё, ну, хотя круто было бы получить пушку, но только ради забавы. Думаете, почему я не хочу креветок? Рекламы для меня — ничто.

Да, я знала, что некоторые люди были иммунны к сообщениям. Маркетологи называли их Невидящими Потребителями, Невосприимчивыми шестью процентами. И я знала, что Брендел с удовольствием загребёт эту девочку Люси в свои лапы, распорядится провести над ней миллион лабораторных тестов, высосет из неё все рассеивающие клетки. Я не одобряла эту процедуру, потому что видела, что она делает с иммунной системой этих людей. Они становились пустыми.

— Что я не сказала своему напарнику о маске? — спросила я её.

— Вы её сняли, разве нет? Когда увидели лестницу-рекламу. Я права?

— Нет. Я имею в виду… Я хотела… оно пыталось…

— Оно пыталось вас заставить, да?

— Да… Я начала… я начала снимать маску… Я не могла…

— Как много?

— Что?

— Как много?

— Всего ничего, лишь краешек, не больше.

— И вы никому об этом не говорили?

— Слушай, к чему это? Ничего не случилось.

— И теперь вы боитесь. Боитесь, что они уберут вас с улиц. Правда?

Я посмотрела в сторону. Все бомжи разошлись, и теперь другая группа посетителей заняла их место. Может быть, эти люди действительно были голодны, а может, голод был вызван искусственно, никогда нельзя было сказать точно, не имея подходящего оборудования.

— Ты её видела, да? — спросила я девочку.

На минуту она притихла, а затем начала плакать. Это не были слёзы боли, или злости, или даже отчаяния. Она покачала головой и ничего не сказала. Просто плакала.

Это были слёзы потери, я уверена в этом.

Позже, когда мне уже следовало быть дома в постели, я привела Люси в полицейский участок. Она справилась со слезами, как только мы сели в фургон, поездка по улицам заставила её улыбнуться, особенно, когда я включила сирену, специально для неё. Я готова была сделать всё что угодно, лишь бы отвлечь её от происходящего, потому что я сама точно не знала, что мне делать дальше; я даже предположить не могла, что со мной вообще будет. К счастью, Брендел уже не была на дежурстве тоже, к тому же, она и так не часто околачивалась возле камер строгого режима. Я отметилась у дежурного охранника, поставила галочку напротив строчки «Офицер при исполнении», ещё одну напротив «Семья/Знакомые» и заставила Люси подписаться рядом.