Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона - Страница 50

Засалив и почти выдернув клок волос у себя на виске, Джеймс Стюарт вздохнул и спустился в холл. Кликнул пажа, приказал подогреть вина. Джордж Дуглас Питтендрейк тем временем следил за своим подопечным, как кот следит за птенцом — короткими быстрыми взорами в щелочки прищуренных глаз, и король видел это прекрасно. Он кожей помнил каждый взгляд Питтендрейка, коснувшийся его тела за эти четыре года — четыре долгих года главенства Ангуса. Никто не заподозрил бы в придворном щеголе, любителе хорошего стола, балагуре змия искушенного и лукавого, с языком раздвоенным, но самый обаятельный из Дугласов, Питтендрейк был также и самым безжалостным. Если грубость Ангуса вещала сама за себя, если мрачная доблесть Килспинди помимо воли вызывала уважение, то Питтендрейк наводил на короля страх мучительный, почти леденящий… потому, вероятно, что несмотря на всю свою обходительность, однажды высказался прямо, чего прочие Дугласы не делали, сохраняя видимость почтения к королевской власти. Два года назад, когда у моста Линлитгоу стояли Леннокс и Аргайл, а короля от них обороняли Ангус и Арран, завидев волнение надежды в чертах Джеймса Стюарта, Питтендрейк, остававшийся при нем, мягко, с легкой улыбочкой молвил:

— Ваше величество напрасно беспокоится. Ежели наши враги станут брать верх, мы, конечно, выпустим вас из рук… вероятней всего, разрубленным по кускам.

То были не слова, а липкое прикосновение савана к телу.

Короля передернуло от одного воспоминания.

— Что угодно Вашему величеству? — тут же отозвался Питтендрейк.

— Вина… я, знаете ли, продрог. Псари, Джордж. Сам не свой буду, если охота сорвется. И егерям достанется плетей, истинный крест, если не повстречаю ни одного оленя. Как по-вашему, завалю, Джордж?

Говоря это, он смотрел прямо на Питтендрейка.

— Как Бог даст, Ваше величество, — отозвался тот. — Егеря в лесу, как велено, но это уж милость Божья, кто встретится вам на пути.

Противоречит и здесь, и в мелочи, где уместней было бы подобострастно склониться! Что ему стоило? Джеймс ощущал ненависть, как комок в горле, мешающий дышать:

— Я знаю, кто встретится. Бог нынче со мною.

— Аминь! — согласился сэр Джордж.

— Что ваш доблестный брат, мой регент? Обещает вернуться завтра?

— Завтра к вечеру, Ваше величество, если дело повернется благоприятно. Уже заскучали?

— Не особенно. Опять же — охота… — Джеймс протянул руку за бокалом. — Охота будет добрая, Джордж, это меня развлечет. Двоих… хотите пари? — и едко взглянул на Паркхеда, вошедшего в зал. — Нет, охота будет стоить все три головы, Джордж.

Мальчишка-паж принес вино, от кувшина пряно пахло корицей, гвоздикой, кардамоном, поясной кошель Джеймса вот уж две недели жжет зелье, отобранное у Брихина, и как жаль, что оно — не отрава! Хотя губить душу ради Дугласов король бы не стал. Сдохнут, конечно, но пусть сдохнут по суду, обвиненные и проклятые не им одним, но пэрами королевства.

— Выпейте со мной, Джордж.

— Великая честь, мой государь, — и пригубил, скотина.

Пригубил!

У Джорджа Дугласа Питтендрейка только одна существенная слабость, к хорошему вину, и хорошим вином снабжает он короля, и вот теперь оно ему впрок не пойдет. Джеймс до крови закусил губу, чтоб не рассмеяться. Теперь он был уверен, что Бог и впрямь сегодня на его стороне, и фортуна сама собой идет в руки. Только не выдать себя — ни Джорджу, ни тупой скотине Паркхеду. Килспинди остался в Эдинбурге, Ангус отбыл в Нагорье, Питтендрейка поутру ждет тяжелое похмелье, а Паркхед…

В руки Джейми Дугласа Паркхеда паж передал письмецо, исполненное легким женским почерком, прочтя которое командир стражи короля сделался одновременно и весел, и беспокоен. Краем уха Джеймс услыхал, как Паркхед торговался с Питтендрейком, и за ужин они уселись в сваре, крайне недовольный Питтендрейк и балагурящий Джейми, который вдруг стал мил и любезен с окружающими — в своем роде, то есть, рассыпая кругом скабрезные шутки с намеками на личные достоинства присутствующих за столом мужчин. По окончанию трапезы Паркхед все-таки откланялся, отговорившись спешными делами в Сент-Эндрюсе, ради которых необходимо выехать нынче в ночь.

— Вернешься — поговорим, — хмуро напутствовал его Питтендрейк.

— Да хоть всю следующую ночь напролет, Джордж, — хохотнул тот, — а эту я ни на что не променяю.

Хлопнула дверь, порыв ветра поколебал свечные язычки в шандале.

За столом остались двое.

— Полноте, — молвил король, — Джордж, неужели есть повод для беспокойства? Кому мы тут с вами нужны, даже в отсутствие Паркхеда? Да и Ангус завтра вернется…

Он сам, Джеймс Стюарт, пробовал на вкус эти слова, примеряя свободу, как новое платье. Ангус вернется завтра, но уже не застанет здесь своего пленника, своего короля. В первом этаже понемногу замирала возня слуг и стражи, старый флигель дворца, мышиное гнездо, состоящее сплошь из нор, дыр, тайных комнат, готовился к ночи.

— Допейте, — велел король. — И отправимся спать, вы и я. День был долгий, а завтра еще и хлопоты… перед охотой. Всем надобно отдохнуть. И я тоже выпью.

Больше всего король хотел бы, чтоб выпитое не ударило в голову ему самому, но важней то, что Питтендрейк поверил в его искренность. Отличнейший кларет, последняя бочка для особых случаев, как король и велел пажу, Джордж Дуглас Питтендрейк не посмеет отказать — ни воле сюзерена, ни собственному чревоугодию.

Всё, допил.

— Доброй ночи, Джордж. Доброй ночи.

62

Флигель, где была устроена спальня короля, уже окутали сумерки. Почти половину стражи Паркхед беспечно увел с собой, окна покоев выходят не на двор, а в сад. Другого такого случая не выпадет во всю жизнь, если теперь побоишься воспользоваться. Джеймс Стюарт ушел к себе, спокойно разоблачился и улегся, но, едва лишь затихло всё и вся, сел на постели, чутко прислушиваясь… пнул спящего у кровати пажа и сдернул с постели простынь, затем приказал оборвать балдахин и распороть на полосы.

— Вяжи! — велел он мальчишке, указывая на кучу тряпья, и выглянул в окно.

Тьма июньской ночи обняла его, пахнула в лицо влажной землей и листвой, зазвенела криками ночных птиц. У короля на несколько мгновений даже голова закружилась — так остро было его желание свободы. Полной, безраздельной, неподотчетной никому. И, взяв с собой йомена для охраны и пажа для поднятия духа, Его величество Джеймс V нырнул в окно.

В рассуждении все выглядело прекрасно, а вот в действии — не тут-то было. В миле к югу от Фолкленда — несколько растяжимое понятие, особенно для короля, которому никогда не приходилось самолично отыскивать путь через болота и буреломы. Он проплутал в лесу почти час, сбившись с дороги, по росе промок и очень замерз. Чем дольше король находился в состоянии побега, тем меньше ему нравилась эта затея. Он пал духом настолько, что почти готов был вернуться, он был зол и раздражен на Патрика, который, как ему казалось, очень скверно все обустроил, и даже подозревал его в сговоре с Дугласами, он сомневался в письме матери, пытаясь догадаться, кто именно те друзья, которым нужно довериться…

Кобыла короля учуяла Белую лошадь раньше, чем всадники увидели Хепбернов под покровом леса, она призывно заржала, и ей радостно отозвались жеребцы приграничников.

— Эй, кто вы? — заорал перепуганный количеством конников грум короля. — Что вы за люди?

— Слуги короля, — отозвался из темени знакомый голос. — И вовсе незачем так шуметь, любезнейший.

Хепберн подъехал ближе:

— Возможно, Ваше величество желает теплый плащ — ночь выдалась сырой.

Джеймс с благодарностью завернулся в сухое.

— Куда прикажет Ваше величество? — церемонно осведомился Патрик.

— В Стерлинг! — отвечал Джеймс.

Это был его город, его битва, и он был намерен взять верх.

— Я так и думал, — согласился Белокурый. — Тогда вперед, дражайший кузен!

— К рассвету успеем?