О Богах и золоте (ЛП) - Белл Дженьюари - Страница 2

Или, может, это просто потому, что в последний раз, когда я видела его, он вонзил кинжал в меня. Я зажмуриваюсь, но это только ухудшает ситуацию.

— Держи, — говорит он, и прохладная ткань скользит по моему лицу, рту. Я отворачиваюсь, испытывая тошноту от его прикосновения.

Воспоминание скользит по мне: пещера, полная магии, полная статуй богов, он говорит мне, что я должна быть добровольна.

Добровольна.

— Ты убил меня. — Мое сердце чувствует себя снова пронзенным, и я проглатываю желание заплакать, моя грудь разрывается на части.

Его прикосновение к моему лицу нежно, когда он вытирает мою рвоту, молча заменяя толстое одеяло другим.

Обычно мне было бы неловко, если бы кто-то убирал за мной, видел меня такой.

Это из-за него меня вырвало.

Я заставляю себя посмотреть на него, такая чертовски злая, что хочу причинить ему боль в ответ, и напуганная, что он снова причинит мне боль.

Что-то мелькает в его взгляде, исчезая в мгновение ока, его выражение не меняется. Равнодушное.

— Похоже, это не прижилось. — Он отступает, прислоняясь плечом к дверному косяку. Он такой широкий, что его плечи занимают почти все свободное пространство.

Мои руки трясутся, и я прижимаю их к груди — груди, которую он пронзил, — чтобы он не видел, как я напугана. Как мне больно.

Но я хочу, чтобы он видел мой гнев. Я хочу, чтобы он знал, как сильно я его ненавижу. Моя верхняя губа кривится, обнажая зубы.

— Кольцо — не единственное, что преобразилось во время ритуала, — медленно говорит он. Если он заметил мой оскал, он не подает вида, такой же бесстрастный, как всегда.

— Какой ритуал? — Мой голос срывается на слове. — Ты сказал, что я должна быть добровольна. Ты сказал мне, что это не сработает, если я не буду. А я не была. Я не была готова умирать. Ты воткнул мой кинжал мне в сердце.

Боль и тоска мелькают в его глазах, или, может, это просто игра света, потому что они исчезают, прежде чем я успеваю моргнуть.

— И все же эта смерть не помешала тебе болтать так же много, как всегда. — Он вскидывает темную бровь, словно бросая мне вызов.

Я никогда не ненавидела никого так сильно, как ненавижу его.

— Вот этот огонь, — говорит он низким голосом.

— Это не было добровольно, — повторяю я, заставляя свой голос оставаться ровным. Чтобы он не разорвался пополам, как и все остальное во мне.

— Была добровольна. — Он выпрямляется, подходя обратно к кровати. — Ты была добровольна, иначе это бы не сработало. Ты сказала, что доверяешь мне, и ты сказала, что согласна.

Я хмуро смотрю на него, знакомый, желанный гнев начинает заменять ужас и панику. — Ты никогда не говорил мне, что собираешься убить меня.

Он наклоняется вперед, его взгляд мечется между моими глазами, холодный и бездонный, как Северное море.

Я сглатываю.

— Ты никогда не спрашивала, — говорит он, и это звучит грустно.

— Пошел ты, — рычу я, и вся эта боль и ужас превращаются в чистую ярость. — У тебя нет права грустить после того, как ты убил меня, мудак.

Корона Солы светится на моем пальце. Мой взгляд падает на нее, сила пульсирует внутри меня, другая. Больше, чем… раньше.

— Что ты сделал со мной? — Я сверлю его взглядом, убирая волосы за уши.

Мои уши.

Мои глаза расширяются, и я снова тру пальцами кончики ушей. Не округлые. Нет, они… длиннее — их кончики заострены.

— Что ты сделал со мной? — снова спрашиваю я, мой голос срывается. — Что ты имел в виду, сказав, что что-то еще трансформировалось?

— Просто. Я сделал тебя своей женой. Навсегда. — Он улыбается мне, но в этой улыбке нет юмора, совсем нет.

Я хочу что-нибудь в него бросить. Я хочу бушевать. Я хочу бить его кулаками и кричать.

Я тяжело сглатываю.

— Что?

— Проклятие можно было снять только одним способом. Твое принятие своей смерти и твой брак со мной. — Его глаза вспыхивают. — Это был ритуал, это было лекарство, которое ты заставила меня поклясться тебе дать. Ты была, была и теперь всегда будешь моей суженой. Добро пожаловать в мой дом, жена. Я уверен, он будет соответствовать твоим очень низким, очень человеческим стандартам. — Он отворачивается от моей постели, и я бросаю в него единственное, что могу.

Мою правду.

— Я презираю тебя, — хриплю я. — Я буду ненавидеть тебя вечно за то, что ты лишил меня выбора.

Он не останавливается, просто направляется к двери, не взглянув на меня больше.

Сила нарастает во мне, каждый дюйм моего тела поет от нее.

— Ты трус, Хракан. Мне плевать, если ты бог смерти. Мне было бы плевать, если бы ты был богом всего. У тебя не хватило смелости сказать мне, что нужно было сделать, а теперь, когда ты это сделал, ты просто уходишь от последствий.

Слова вырываются из моего рта, из моего Серебряного Языка, их вкус полон силы — но другой, изменившейся.

Он медленно поворачивается, и я становлюсь свидетелем того самого момента, когда слова достигают его. Хракан вздрагивает, боль проходит сквозь его штормовой взгляд.

— Я принес последствия домой вместе с собой, — рычит он, сжимая кулаки по бокам. — Ты здесь, в моих землях, и ты лучше, чем была раньше. Улучшена. Ты создана заново, смертью, и все равно говоришь, что презираешь меня. Ты — все, чего я никогда не хотел, все, что я презираю, по-детски эгоистична, полна обмана и ненависти. Но ты моя, Кири, и я твой.

Мой рот открывается, мое сердце колотится о грудь, мои руки трясутся от гнева.

Я в ярости — и хуже всего то, что мне, блядь, хочется плакать.

Я не плачу. Я держу подбородок высоко.

Было бы слишком легко копнуть его собственный абсолютно древний возраст, но это только доказало бы его правоту.

Как же это невыносимо.

— Я не удостою это ответом, Хракан. — Я выплевываю его настоящее имя, и он хмурится на меня. Это такое знакомое выражение, что мое колотящееся сердце спотыкается от боли.

Я хочу закрыть глаза, вычеркнуть его из поля зрения. Я не эгоистичный ребенок.

Я даже не человек, больше нет.

Его слова не должны ранить. Я должна быть выше боли.

Боль и гнев — единственное, что я чувствую.

Угрожающий рык эхом разносится, и мой взгляд переключается с безжалостного лика Смерти на знакомого пушистого зверя, который отталкивает его в сторону.

— Филарион, — бормочу я, и теперь слезы действительно угрожают пролиться. — Фил, о Фил, — говорю я, когда он запрыгивает на кровать, которая скрипит в знак протеста под его весом.

Пока я глажу его мягкую шерсть, отчаянно пытаясь не плакать, я замечаю свою одежду.

Окровавленная блуза исчезла, и я должна была понять это раньше, когда проверяла поблекший серебряный шрам.

— Ты одел меня? — выдавливаю я, свежая ярость и негодование вытесняют любое остаточное облегчение от присутствия Фила.

Огромный кот снова тыкается головой в мою руку, и я по привычке чешу его за бархатистыми ушами с кисточками, но мое внимание сосредоточено исключительно на мудаке передо мной.

— Ты — моя пара, — цедит он. — Мы предназначены, женаты, наши души соединены всеми возможными способами. Те же самые души, которые искали друг друга с того момента, как ты выпила из проклятой Чаши.

— Это могло бы быть романтично, — тяну я, — если бы ты не пронзил меня прямо в сердце. О, и если бы ты спросил, или подарил кольцо, или…

— Тебе просто нужно оставить за собой последнее слово, не так ли? — насмехается он, и я заставляю себя улыбнуться ему.

— Если ты хочешь, чтобы я была твоей женой, Меч…

— Это не мое имя. — Слова вырываются из него, гнев заостряет каждый слог.

Я снимаю пушинку с директ, который усердно мнет кровать своими лапами размером с тарелку.

— Тооочно. Так извините, — говорю я саркастически. — Должно быть, забыла, раз ты лгал мне обо всем с того самого момента, как я впервые увидела тебя. И ты лгал себе, полагаю, о том, как сильно ты меня хотел, раз нашел время раздеть меня⁠…