О Богах и золоте (ЛП) - Белл Дженьюари - Страница 3

— Я бог, — гремит он, тьма клубится вокруг его мускулистых икр.

— Нуууу, — многозначительно тяну я слово. — Ты определенно ведешь себя очень по-божески в данный момент. Стоический, древний, всеведущий и все такое. — Я машу на него рукой, хлопая ресницами, часть моей ярости утихает от знакомого укола. — И для того, кто говорит, что я полна обмана, ты действительно поднял это на новый уровень. Может, я все-таки смогу у тебя поучиться, старик, — мурлычу я, цепляясь за оскорбления и сарказм, как за спасательный круг.

Он смотрит на меня, лоб нахмурен от явного раздражения.

— Это, должно быть, настоящее испытание для тебя, — продолжаю я плавно, отодвигая Филариона в сторону. Требуется несколько толчков, чтобы согнать огромного кота с себя, но я притворяюсь, что это нормально.

— Что? — Он выглядит на грани насилия. Отлично. Там, где я хочу его видеть.

Я медленно встаю, прозрачная сорочка, в которую он меня нарядил, падает до лодыжек, пышные рукава соскальзывают с плеч. Нелепо.

Его челюсть сжимается, но его глаза — его глаза следят за изгибами моего тела, и жар пронзает меня при воспоминании о его руках на моей коже, его губах на моей плоти.

— Взять такую ужасную, как я, в жены. Человека. Присягнувшую Соле. — Я приближаюсь, роскошная материя шелестит вокруг моих бедер.

Белые зубы сверкают, когда он кусает губу, мышца на виске подергивается.

Я останавливаюсь в волоске от него. Мое сердце колотится о грудь, и как бы я ни была зла, как бы ни была в ярости — его близость все еще влияет на меня. Все еще заставляет хотеть его… вопреки всему.

Неуверенность пронзает меня, и вся та хрень, которую я собиралась изрыгнуть, рассыпается.

Он сказал, что наши души искали друг друга.

Что, если он… прав?

— Ты больше не присягнувшая Соле, — легко говорит он, приподнимая бровь в вызове.

Это заявление — уверенность, с которой он его произносит — разрушает весь мой ход мыслей.

— Ты выглядишь удивленной.

Я хмурюсь от его тона.

— Не покровительствуй мне…

— Ты можешь вести себя как ребенок, но ты больше не человек, больше не присягнувшая Соле. Более того, ты моя ровня в большей степени, чем когда-либо могла бы быть раньше. Истинные суженые судьбой.

Я сглатываю от этого, ужас свинцовым грузом в желудке.

— Более того, вместо того чтобы порицать меня, ты должна меня благодарить, — заканчивает он с видом превосходства.

О, нахуй его. Я должна порицать и кастрировать его, мудака.

Я приближаюсь, пока моя грудь не касается его, позволяя тонкой улыбке расцвести на моем лице.

Подняв руку, я кладу ладонь на его грудь, проводя большим пальцем туда-сюда по его глупому бьющемуся сердцу, что злит меня еще больше.

Его мышцы напрягаются, отвечая мне неуверенной улыбкой.

— Ты прав, — лгу я. — Я должна благодарить тебя, пронзив тебя прямо в сердце и посмотрев, как тебе это понравится. Иди на хуй, о великий и могучий бог смерти. — С этими словами я толкаю его изо всех сил, и к моему удивлению, он отступает назад, за дверь, и я захлопываю ее.

Если он умен, он будет спать с одним открытым глазом и рукой на яйцах.

Филарион издает жалобный вой, а я прислоняюсь спиной к двери, позволяя своему взгляду блуждать по потолку. Мои глаза закрываются, затылок скользит по двери, когда я медленно сползаю на пол.

Слезы, которые угрожали, высохли, и я одергиваю прозрачную сорочку там, где она лужицей собралась вокруг моих ног. Кто, черт возьми, носит такое дерьмо?

— Кем он себя возомнил, а?

Ну, очевидно, он бог смерти, но какая разница. Если верить тому, что он говорит, то я его предназначенная пара, что делает меня… кем? Кем?

Блядь.

Я смотрю на пушистого директ. Фил не отвечает, просто хлещет длинным хвостом взад-вперед. Возможно, так даже лучше. Не думаю, что сейчас, в дополнение ко всему остальному, я выдержала бы говорящего кота.

Это был бы верный рецепт нервного срыва.

В отличие от того, чтобы просто вернуться с того света и быть замужем, нет, предназначенной богу смерти. Это нормально.

Я издаю безрадостный смешок, впервые осматривая комнату.

На белой каменной стене висит большой гобелен, такой старый, что цвета в основном выцвели. Отчаянно желая думать о чем угодно, кроме моего текущего — и возможно постоянного — затруднительного положения, я заставляю себя встать и подойти к нему. Грубая ткань щекочет мои кончики пальцев, и я поджимаю губы, разглядывая его.

— Ты здесь, — говорю я Филу через плечо. Он спит, впрочем, устроившись на кровати, где я.… восстанавливалась боги-знают-как-долго.

Восстанавливалась — неподходящее слово. Воскресала?

Дрожь пробегает по позвоночнику.

Я вздрагиваю, возвращая внимание на искусство передо мной. Между вытканной рамкой из тускло-зеленых виноградных лоз — отряд директов, рядом с воинами, которые могут быть только Фейри. Над их головами несколько темных крылатых форм усеивают выцветшее голубое небо.

Драконы.

— Они ненастоящие, — говорю я, касаясь одного. — Они не были настоящими… — я бросаю взгляд на Фила, который открывает один кошачий глаз. — Они ведь не были настоящими?

Он, однако, молчит.

Напротив сил директов стоит другая армия Фейри, художник мастерски запечатлел выражения каждого персонажа, достаточно крупного, чтобы быть включенным в произведение.

И там, на стороне вражеской армии, пара манткоров, на одном из которых сидит женщина-Фейри, которую я узнаю мгновенно. Моя рука рефлекторно тянется к груди, когда я смотрю на нее. Ее статуя была в пещере, где он убил меня, ее изображение — в общежитиях, где меня воспитывали, в классах, где меня обучали.

Сола.

Ты больше не присягнувшая Соле, — голос Хракана эхом звучит в памяти.

Какого черта это значит?

Я не знаю… не знаю, но я собираюсь это выяснить.

И я не собираюсь доставлять этому мудаку удовольствие спрашивать его. Я скрежещу зубами. Даже если он мой муж.

Глава 2

ХРАКАН

Неделя. Неделя ожидания, наблюдения и беспокойства, только чтобы она наконец полностью очнулась к жизни — к своей новой жизни и своему новому телу — и сразу же возненавидела меня.

Я знал, что так и будет.

Конечно, так и будет, и я не могу винить ее… но это не значит, что мне от этого меньше больно.

Мои коренные зубы скрежещут. Замок, в котором я не был десятилетиями, — пыльная тень былого величия. Расположенный в Пустошах Храка — пустыне, полной камней и грязи, — форт пришел в упадок.

Однако оазис, построенный вокруг него столетия назад как дар Дирды, процветает. Птицы всех цветов радуги перекликаются, заливаясь трелями в деревьях. Хотя сейчас все еще зима, даже здесь намного теплее, чем в суровом холоде Севера. Коттлсайда. Его проклятой тюрьмы.

Я снова смотрю на коридор, где находится комната Кири, отвращение и отчаяние борются за власть надо мной.

Она освободила меня.

Во многих смыслах она освободила меня. От той тюрьмы, от цепей прошлого, от проклятия, которое Сола создала на этой проклятой Чаше.

И все же вот он я, такой же противоречивый и несчастный, как всегда.

— Я сделал то, что должен был, — говорю я вслух, слова эхом разносятся по покрытым пылью залам.

Звук моего голоса удивляет меня, и я тяжело сглатываю, сжимая переносицу.

Каждую ночь с тех пор, как я начал ритуал, меня мучают кошмары. Кошмары о Кири с открытым ртом, в шоке, свет и жизнь уходят из ее глаз. Кошмары о покрытом кровью кинжале, вонзенном в ее прекрасное бьющееся сердце, пока ее кожа не стала холодной на ощупь.

Сила воскресить ее, клятвы, которые я дал над ее человеческой оболочкой, — лелеять ее, любить ее, учить ее и защищать ее — она не слышала их.

Затем, медленно, мучительно, ее сердце снова начало биться, когда я связал его со своим, впитывая свою силу в каждое волокно ее пламенной души. Я прислоняюсь лбом к шершавой каменной стене, воспоминание о синеве ее губ запечатлено в каждом кошмаре.