Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери - Страница 61

И тут его глаза встречаются с моими.

Голубые, как у Амелии, и полные любопытства; он пристально смотрит на меня, усердно посасывая свой крошечный большой палец. Но больше всего меня поражает доверие, плещущееся в них. Знает ли он вообще, кто я для него? Поэтому ли он перестал плакать?

Я оглядываю его с ног до головы, замечая его миниатюрные ступни, торчащие из-под одеяла, и прикрываю их одной рукой.

Когда мой взгляд возвращается к его лицу, он всё еще смотрит на меня не отрываясь, будто пацану мало просто глядеть на меня.

— Как ты смеешь так смотреть мне в глаза, — говорю я, наблюдая, как этот дерзкий мелкий засранец на секунду перестает сосать палец, будто пытается изучить мой голос. — Ты знаешь, кто я? — сделав паузу лишь на секунду, я поднимаю его чуть выше. — Я твой отец. И ты реально портишь мне всю концентрацию своим криком.

Благоговение, отразившееся на его лице, пока он продолжает смотреть на меня снизу вверх, оставляет странное чувство в моей груди. Я не могу его объяснить. Это не боль и не гнев. Не горечь и не апатия.

Теплое покалывание разливается под кожей и собирается в груди. Всё вокруг будто замедляется, словно я парю под водой, только я и он. Есть опасение, что мне не хватает воздуха, но в то же время… удовлетворение. Возможно, даже легкая эйфория.

Мой сын.

Эти слова эхом отдаются в голове, пока я наблюдаю, как его глаза тяжелеют от сна. Взгляд на Амелию показывает, что она всё так же сидит в кресле, снова глядя в никуда, словно нас и нет вовсе.

Когда я возвращаю внимание к Рорку, его глаза закрыты, маленький ротик приоткрыт, грудь мерно вздымается во сне. Краснота уходит, сменяясь белой младенческой кожей, и я наклоняю голову ровно настолько, чтобы вдохнуть его запах.

Я не свожу глаз со спящего лица Рорка, выходя из детской и направляясь обратно в кабинет. Обойдя стол с разбросанными бумагами, я сажусь в кожаное кресло и кладу Рорка себе на грудь, там, где рубашка частично расстегнута. Закинув ноги на стол, я прижимаю его к себе, сосредоточившись на его вдохах и выдохах.

Мой сын. Каждый раз, когда эти слова всплывают в голове, следует прилив тепла.

Этот маленький, доверчивый сверток — мой. По-настоящему мой. Раздражающий до чертиков, но мой. Возможно, единственное, что когда-либо будет действительно принадлежать мне, пока я жив. Мысль об этом пробуждает что-то во мне. Ощущение, извлеченное из самых глубин, потому что я точно никогда не чувствовал ничего подобного прежде.

Я думаю о том, как он лежал в той кроватке несколько минут назад, кричащий и замерзший, а его мать была всего в паре футов, и моя губа кривится в отвращении. Поглаживая его по спине, я ощущаю, какой он крошечный на моей груди. Такой маленький и хрупкий, и внезапно мне хочется его защитить.

Мой сын.

Впервые я понимаю слова своего отца, сказанные много лет назад.

И я убью за то, что принадлежит мне.

ГЛАВА 39

Люциан

Наши дни…

Я веду группу мужчин по длинным извилистым туннелям катакомб. Холод пробегает по моей коже, когда мы проходим мимо саркофага, который я заказал для Амелии, а также того, что поменьше — для моего сына. Даже сейчас, спустя годы, после множества раз, что я просидел здесь в одиночестве со своими мыслями, при виде мемориала сыну в груди всё еще расцветает боль.

Туннели выходят в широкую каверну, где по периметру огромного напольного медальона расставлены столы. Медальон выложен из черной, серой и коричневой плитки «пьюабик», которую я импортировал из Детройта. В центре него — изображение мотылька с черепом на груди.

Патрика Бойда заводят в круг столов; на его глазах повязка, через которую когда-то прошел каждый член этого собрания. Мужчины рассаживаются по местам, всё еще не снимая масок после вечеринки.

После фиаско с моей матерью я велел всем женщинам немедленно уйти, как и всем остальным, кто не входит в наше сообщество. Теперь я с нетерпением жду окончания этого допроса, чтобы найти в Исе способ отвлечься от своего унижения.

Вид рук Патрика на ней вызвал во мне мощную ярость, неудержимое желание переломать ему каждый палец. Чем скорее он исчезнет с моих глаз, тем лучше.

Фридрих Фойгт, с которым у меня сложились совсем иные отношения после времени, проведенного в институте, занимает свое место во главе стола.

Я сажусь непосредственно рядом с ним.

Встав перед присутствующими, Фридрих прочищает горло; звук эхом разносится по сводчатому залу.

— Джентльмены, мы собрались здесь сегодня в связи с запросом на вступление в наше сообщество. Мне стало известно, что Патрик Бойд…

— Бывший мэр, — перебивает Патрик, и я мысленно стону. Если его примут, он очень быстро усвоит, что доктор Фойгт не из тех, кто ценит перерывы в своей речи. Особенно в такой грубой и неуместной форме.

— Пришел к нам в поисках знаний и глубокого понимания человеческой психики, — продолжает Фридрих, игнорируя невежество Патрика. — На протяжении десятилетий наша группа изучала поведенческую эпигенетику садизма. И теперь я спрашиваю вас, Патрик Бойд: какой вклад, по вашему мнению, вы могли бы внести в наше сообщество?

Сцепив пальцы, Патрик нервно крутит большими пальцами — привычка, выдающая волнение. Он стоит молча, обдумывая вопрос, переминается с ноги на ногу и откашливается.

— Что ж, я не доктор и не ученый в этой области, но я бывший учитель, и за свою политическую карьеру я сталкивался с множеством личностей, которые заставили меня задуматься: нет ли связи между политиками и тем психопатическим поведением, которое вы изучаете?

— Садизмом, если быть точным. И мы уже знаем, что связь между политикой и психопатией существует. Организационные психопаты, как правило, естественным образом тяготеют к руководящим ролям, которые позволяют им контролировать большое количество людей. Ваше любопытство занятно, но, боюсь, в нем нет ничего нового. — скука в тоне Фридриха говорит сама за себя, и я подозреваю, что он уже принял решение насчет запроса Патрика.

Следует долгая пауза, и Патрик опускает голову, возможно, чувствуя поражение. Я и так знал из разговора с ним, что его мотивы не совпадают с целями нашей группы.

— Вообще-то, у меня есть близнец. Идентичный. Он отбывает пожизненный срок за… очень жестокое убийство. — это признание ледяной волной проходит по моему позвоночнику. Я смотрю на него, желая сорвать эту повязку и заглянуть ему в глаза, чтобы понять — не вешает ли он лапшу на уши всей группе ради того, чтобы получить доступ. — Мы выросли не вместе. Меня усыновила хорошая семья. Он же, напротив, рос в очень бедной среде. Я не говорю об этом, потому что… ну, зачем? Но я хотел бы понять. Узнать, было ли то, через что он прошел, заложено в генах, которые могут затронуть и меня. Или же среда способствовала его жестокости.

Фридрих подается вперед, и заинтригованный вид на его лице заставляет мой желудок сжаться. Кажется, Патрик не так глуп, как я думал. Похоже, он подготовился.

Весь фундамент этой группы зиждется на изучении близнецов, особенно идентичных, поскольку их генетика — лучшая модель для исследования. Разумеется, Фридрих нашел это заманчивым.

— Интересно. — постукивая пальцами друг о друга, Фридрих обводит взглядом группу. — Нам нужно немного времени, чтобы обсудить это. Прошу тебя выйти из комнаты, Патрик.

Один из участников выводит Патрика из каверны в коридор. Как только он скрывается из виду, Фридрих резко выдыхает.

— Что ж, это был неожиданный поворот событий.

Я ни за что не позволю бомбе, которую подложил Патрик, взорваться прямо передо мной.

— И этот поворот требует проверки. Он может лгать.

— Безусловно. И нам нужно будет это выяснить. Однако, если это правда, он может стать идеальным образцом для нашего исследования. — Фридрих вздыхает, откидываясь на спинку кресла. — Если бы только твой сын был сегодня здесь. У нас была бы выборка третьего поколения, чтобы увидеть, присутствуют ли эти генетические маркеры и в нем тоже.