Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери - Страница 60

— Слишком много потрясений для одной ночи.

Унижение, которое я всё еще чувствовала за Лауру, перерастает в гнев.

— Зачем ты это сделала? Зачем оставила её одну? — возможно, мои чувства иррациональны, но мне плевать. То, что произошло сегодня, было несправедливо по отношению к Лауре.

«Отойти покурить» — недостаточное оправдание для того, через что прошла эта бедная женщина. Скривившись, Нелл окидывает меня оценивающим взглядом.

— Не смей, черт возьми, судить меня. Не тогда, когда лицо её сына было у тебя между ног. — её слова бьют по моей совести, как удар под дых.

— Ты видела нас? Ты шпионила за нами? — минутный шок и стыд сменяются отвращением. — Вот почему ты не услышала, как она встала. Почему не видела, как она раздевается или выходит из комнаты. Ты была слишком занята слежкой?

— Трудно было не заметить, учитывая, что вы были у всех на виду.

Но мы не были. Ей пришлось бы специально высматривать нас, чтобы увидеть там, в тени.

— Ты хоть представляешь, как это было унизительно для неё? Все эти чертовы люди видели её в таком виде! А Люциан! Боже мой, если он вообще сможет смотреть этим людям в глаза после такого…

— О, бедный Люциан. Дай-ка я кое-что расскажу тебе о твоем маленьком Ромео. Он не хотел детей. Он не хотел Рорка. И я подозреваю, что он не хотел ребенка, которым была беременна Амелия, когда покончила с собой. Вообще-то, я готова поспорить, что именно поэтому она и убила себя.

— Откуда ты вообще знаешь, что она была беременна?

— Один из её анализов случайно попал в медицинскую карту Лауры. Сначала я подумала, что это Лорин, пока не посмотрела на имя в бланке. Амелия Блэкторн. Положительный ХГЧ за две недели до самоубийства.

— Лаура сказала…

— Плевать я хотела на то, что сказала Лаура. Женщина только что вошла голой в переполненный зал. Ты думаешь, она соображает, что, черт возьми, происходит в её семье? Если не считать её драгоценного Люциана…

— Ты просто завидуешь.

— Завидую? Тебе и Дьяволу Костяной Соли? Забирай себе это убийственное ничтожество. Не веришь мне? Спроси Джулию. Амелия никогда не оставляла таблетки там, где Рорк мог бы их достать. Никогда. Рорк боялся заходить в её комнату из-за этих чертовых кукол.

Джулия говорила мне то же самое в первую же ночь, когда я осталась в той комнате. Она сказала, что Рорк отказывался туда входить, что он до смерти боялся куклы на тумбочке. И всё же, это не доказывает вину Люциана в убийстве — ни Амелии, ни Рорка. Если предположить, что Рорк на самом деле мертв.

— Ты строишь предположения о нём без доказательств. Ты даже не знаешь наверняка, мертв ли Рорк, но уже готова обвинять Люциана?

— Ты ничего о нем не знаешь. Его уродливое лицо так глубоко залезло тебе под платье, что ты ослепла и не видишь ничего вокруг. Я видела мужчин, которые приезжали в этот дом. Иногда? Они не уезжают. Ты знала, что этот замок построен на огромной куче костей?

Непрошеное воспоминание о мужчине, которого Макаио и Рэнд сопровождали в лифт, вспыхивает перед глазами. Тот самый, в котором я была уверена — Франко. Ужас на его лице, когда двери лифта закрывались, будто он внезапно что-то понял. Я не помню, чтобы видела, как он уходил.

Первые ростки сомнения холодком пробегают по затылку.

— Почему же ты тогда всё еще здесь?

— Это не имеет значения. И плевать мне, веришь ты мне или нет. Но мой тебе совет? Будь внимательнее.

ГЛАВА 38

Люциан

Семь лет назад…

Сгорбившись над бумагами, разбросанными по столу, я обхватываю лицо руками, пытаясь мысленно заглушить крики моего месячного сына, Рорка, доносящиеся через две комнаты. Протоколы последнего собрания инвесторов — единственное, что есть у меня для подготовки к отчету, который я должен представить отцу сегодня позже, и я внезапно жалею, что не поехал в Глостер, чтобы поработать в тишине и покое своего тамошнего офиса.

Этот пронзительный визг — выше моих сил; я швыряю ручку на стол и рывком встаю из-за кресла. Какую бы няньку ни наняла моя мать сразу после его рождения, она должна быть глухой, чтобы не слышать эти чертовы крики.

— Анна! — рычу я, выходя в коридор.

Минуту спустя она так и не появилась и не ответила мне.

— Анна!

Всё еще ничего, кроме непрекращающегося воя из детской, которую, я не сомневаюсь, намеренно устроили в том же коридоре, просто чтобы меня бесить.

Я влетаю в коридор, к двери, за которой крики звучат громче всего, и с грохотом распахиваю её.

— Анна!

Вместо няни я нахожу Амелию: она сидит в кресле-качалке, глядя в пустоту и склонив голову набок. Она не делает ни малейшей попытки успокоить ребенка и даже не удосуживается заметить мое появление.

Няни, которой мы наверняка платим баснословные деньги за то, чтобы этот пацан молчал, нигде не видно.

— Где Анна?

Сначала мне кажется, что мой голос не может пробиться к ней сквозь плач Рорка, но Амелия поднимает на меня глаза. Как же сильно она изменилась за последние несколько недель. Яркая молодая девушка, когда-то энергичная и остроумная, теперь носит на лице темные круги депрессии и страданий. И я отказываюсь брать на себя вину за это.

— Она сегодня не пришла. Нужно было… по делам отлучиться. — каждое слово дается ей так, будто она обессилена и задыхается, её едва слышно за этими жалкими криками.

— Ты собираешься его утихомирить или позволишь ему орать целыми днями и ночами? Я пытаюсь подготовиться к важной встрече.

Её взгляд скользит к колыбели, где Рорк всё еще не умолкает. Слезы наполняют её глаза, она качает головой, и её нижняя губа дрожит.

— Я не могу.

Моя мать говорит, что это послеродовая депрессия, но я всё равно терпеть этого не могу. Она ничего для него не делает. Даже на руки не берет. Почему она не договорилась о запасной няне — выше моего понимания.

Визг разносится по детской, и кажется, что Рорку почти больно: его плач неровный и мучительный.

Раздраженно простонав, я пересекаю комнату, подхожу к колыбели и нахожу его лежащим в куче одеял, на нем нет ничего, кроме подгузника. Его голое тельце покраснело от крика, лицо искажено мукой, и он дрожит так, будто его ударили электрошокером.

Я ни разу не брал его на руки с самого рождения — во многом потому, что у меня нет опыта общения с младенцами, и они обычно вызывают у меня чувство неловкости. Но также и потому, что часть меня не может отделаться от мысли, что этот ребенок был интригой моей матери и Амелии. Способом привязать меня к женщине, которую я не любил.

Проведя рукой по голове, я зажмуриваюсь — звук его криков бьет по какому-то участку мозга, вызывая желание что-нибудь разнести. Тяжело дыша носом, чтобы унять ярость, я смотрю на его крошечную ручку, которая трясется от плача. Прежде чем я успеваю себя остановить, я протягиваю руку, чтобы коснуться её, и отдергиваю назад, обнаружив, что он ледяной.

Господи.

Я натягиваю одеяло на него, прикрывая руку, которая остается под ним, и из-за его дрожи одеяло накрывает его лицо. Секунды тикают, пока я смотрю вниз; его крики теперь истерические, его маленькое тельце извивается под одеялом. На кратчайшее мгновение я задаюсь вопросом: не лучше ли избавить этого ребенка от жизни с родителями, которые его не хотели? Дать ему задохнуться сейчас, чем смотреть, как он страдает всю жизнь от медленного и болезненного удушья.

Вместо этого я заправляю одеяло ему под подбородок и выдыхаю, просовывая руки под его маленькое тельце. Я поднимаю его из колыбели, и истерика усиливается в воздухе, пока я не прижимаю его к груди.

Пока я неуклюже пытаюсь его закутать, он немного выскальзывает из моих рук, и у меня вырывается вздох прежде, чем я успеваю его перехватить. Чертов ад. Сердце колотится о ребра от того, что я чуть его не уронил, и я прижимаю его к сгибу локтя.

Его крики затихают до всхлипываний.

Всхлипывания сменяются сосанием пальца.