Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери - Страница 37

Его взгляд впивается в мой, тьма в его глазах пылает напряжением, но он не выдаёт того, что творится у него в голове. Там есть что-то зловещее, несмотря на его извинения. Что-то дьявольское. Опасное. Раздвоение, существующее в нём, словно две личности, запертые в одном теле, обе борющиеся за контроль. Я почувствовала это, когда он целовал меня: переход от опустошения к агрессии, ярости, пробуждению зверя, изголодавшегося по чему-то.

Поднявшись на ноги, я выдерживаю его взгляд и отступаю к двери. Возможно, в этот момент он чувствует не сожаление, а осознание того, что я мельком увидела мужчину, которого он скрывает под деловыми костюмами и безразличием. Я только что ощутила вкус страстного человека под этими шрамами. Того, кто, вероятно, никогда не признался бы, что занимается любовью жёстче, чем большинство.

На самом деле, я почти уверена, что он обнажил свою душу в одном единственном поцелуе.

— Спокойной ночи, мистер Блэкторн.

***

Холодные атласные простыни скользят по моим ногам, пока я извиваюсь на кровати, а моё зрение заперто за кромешной чернотой повязки на глазах. Мягкие, шелковистые ленты стягиваются на моих запястьях, когда я безуспешно тяну руки, а тихие, неразборчивые шёпоты мужчины наполняют мою голову, словно сказанные на другом языке. Ладонь скользит поверх простыней, и чувствительное щекочущее ощущение у моего бедра, лишь приглушённое тонким барьером, говорит мне о том, что под ними я обнажена.

— Пожалуйста. — усталость тяжело ложится на мой голос, когда я умоляю своего похитителя. — Отпусти меня.

— Тш-ш, Иса Белла. — глубокий тембр голоса Люциана скользит по моей коже, словно перо, и я вздрагиваю, кружась от этого ощущения. — Боюсь, это невозможно.

— Почему ты делаешь это?

— Мы хотим смотреть.

— Мы?

Покров с моих глаз приподнимают, и я смотрю в сторону, замечая свою руку, привязанную к кровати шёлковыми завязками. Люциан стоит рядом со мной в моей комнате, на нём наполовину расстёгнутая белая рубашка, и он проводит костяшками пальцев по моей щеке.

Рука скользит по моему животу, и я смотрю вправо. Рядом со мной лежит второй Люциан — на нём чёрная рубашка, его руки грубые, требовательные, когда они проскальзывают под простыни. Я резко возвращаю взгляд к первому Люциану, который склоняется, чтобы оставить нежный поцелуй вдоль моей челюсти.

— Ты принадлежишь нам обоим, Иса.

Палец движется вниз между моими бёдрами, по чувствительной расщелине там, и я выгибаюсь, сводя колени вместе.

— Расслабься, Иса, — тихо выдыхает нежный Люциан. — Не сопротивляйся ему.

Мои колени раздвигают, и Люциан рядом со мной придвигается ближе, удерживая мою ногу прижатой к себе.

— Он будет заниматься с тобой любовью, Иса. А я буду тебя трахать.

Его челюсть напрягается одновременно с тем, как он резко вталкивает пальцы глубоко внутрь меня.

Я резко вскакиваю с судорожным вдохом, пальцы крепко сжимают простыни, которые я прижимаю к груди. Частые прерывистые вдохи не наполняют мои лёгкие. Я обшариваю взглядом пространство вокруг в поисках их двоих, находя лишь занавеску, мягко колышущуюся напротив меня в остальном неподвижной комнате. Просунув руку под подушку, я нащупываю там перочинный нож, холодный металл которого успокаивает мои кончики пальцев, и делаю долгий выдох.

Я поднимаю дрожащую руку к лбу, мысленно отмечая, что ни одна из моих конечностей не связана, и ощупываю грудь и ноги, убеждаясь, что спортивные штаны и футболка, в которых я была ранее ночью, всё ещё на мне.

— Просто сон, — бормочу я, опуская лоб на основание ладони, чтобы перевести дыхание.

Когда пульс успокаивается, я касаюсь пальцами губ, вспоминая его поцелуй раньше. Когда я вернулась в комнату Лауры и Нелл наконец пришла, я поклялась, что запах Люциана впитался в мою одежду, что этот запретный поцелуй был написан на моём лице так, что она могла бы меня уличить. Даже сейчас я всё ещё чувствую его кожу на своей, тепло его дыхания. Вкус. Маленький укоряющий голос в моей голове говорит, что было неправильно позволить ему поцеловать меня так. Взрослый мужчина. Да ещё и мой начальник.

Как будто у меня был выбор!

Тот же самый голос говорит мне забыть поцелуй, что это была всего лишь пьяная ошибка. Забыть его и снова уснуть. Только вот этот голос — не мой. Он принадлежит моей тёте и всем остальным, кто думает, что знает, что для меня лучше. Я не могу забыть поцелуй, который теперь навсегда выжжен во мне. И даже если у меня больше никогда не будет возможности поцеловать Люциана снова, я никогда не забуду, как это было прекрасно.

От треска, похожего на сдвиг стен, я вздрагиваю, вырываясь из этих размышлений, и тянусь к лампе рядом со мной. Включаю её и ничего не вижу. Но я знаю, что там что-то есть. Я чувствую это.

Что-то в этом месте проникает мне под кожу, когда я не смотрю. Это тонко, но постоянно, легко спутать с тонким заблудившимся волосом или паутиной. Щекотка воображения, которая играет со мной каждый раз, когда я закрываю глаза. То же самое странное ощущение, которое я испытываю рядом с Люцианом.

Люциан.

Образы его бледно-янтарных глаз, вонзающихся в мои, когда он смотрел на меня раньше, адское обещание порочных удовольствий, пускают дрожь вдоль моего позвоночника. Я не знаю, почему этот мужчина кажется мне таким мрачно притягательным, так, что разжигает моё любопытство сильнее всего на свете. Тем же любопытством, которое манит меня в сны, столь же иллюзорные, как и тени, ползающие по комнате каждый раз, когда я просыпаюсь — потрясённая и встревоженная, сомневающаяся в своём рассудке.

Может быть, поэтому его и называют Дьяволом.

Потому что безумие, которое дышит в этих стенах, столь же реально, как и мужчина, который его подпитывает.

ГЛАВА 24

Люциан

Пятнадцать лет назад.

Я нахожу утешение в темноте. В единственном месте, где они не могут меня видеть. На свету я обнажён, уязвим, незащищен, но здесь меня ничто не может коснуться. Я невидим. Безмолвный наблюдатель. Согнув колени к груди, я сижу в углу своей комнаты, глядя через окно на луну. Три недели назад я лежал, пристёгнутый к кровати, не имея ни малейшего понятия, день сейчас или ночь. Был лишь свет и тьма, и во тьме я находил покой.

То место, где я пробыл все эти недели, не было больницей. Место, куда моя мать выбросила меня, словно мешок старой, ненужной одежды, было фарсом. Ложью. Оно выглядело как больница. Пахло как больница. Было холодным и смердело страданием. Но под всей стерильной оболочкой и медицинским оборудованием скрывалось нечто зловещее и неправильное. Нечто, созданное для того, чтобы проникнуть мне в череп и перекроить синаптические связи в моей голове. Забрать то, что я научился воспринимать как захватывающее и волнующее, и превратить это в нечто, чего я боюсь. Во что-то, что я связываю с болью и отвращением. Паникой.

Единственная проблема в том, что ни один из так называемых врачей, пытавшихся меня вылечить, никогда по-настоящему не ходил по грани между жизнью и смертью. Если бы они ходили, они бы знали, что паника и страх там не существуют.

Жужжание насекомого щекочет мне ухо, и я отмахиваюсь. Оно пролетает снова, вибрирующий гул становится громче, и я вздрагиваю. Гул превращается в шипение. Непрерывное шипение мотыльков в их клетках. Такое громкое. Я ударяю ладонями по ушам, зажмуриваю глаза, пытаясь заглушить это.

Визг усиливается, превращаясь в крики. Они кричат. Высокий, пронзительный мучительный звук разрывает мои барабанные перепонки.

Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но не могу. Если я это сделаю, они решат, что мне снова плохо, и отправят меня обратно.

— Прекратите, — шепчу я. — Пожалуйста, прекратите.

Шипение утихает у меня в голове, когда я представляю, как чёрные мотыльки снова усаживаются в угол своих клеток. Я открываю глаза, ища их, уверенный, что они здесь, со мной, и дышу через нос, стараясь успокоить быстрое биение пульса. Ничего, кроме темноты — пока не щёлкает дверь, и свет из коридора не разрезает мою комнату.