Мастер и марионетка (ЛП) - Секер Бренди Элис - Страница 17

Это оазис.

— Ваааау! — вырывается у меня. — Он такой милый!

Он подходит ближе, и в окнах отражается мягкий солнечный свет. Стены из грубо обработанных досок, бревенчатые опоры веранды. Это захватывает дух. Особняк Аурика казался мне больше музеем, чем домом.

А это… это дом.

— Ты думаешь, здесь кто-то ещё живёт? — Мы останавливаемся в шаге от веранды. — Может, они помогут нам?

Он молчит. Смотрит на дом с пустым взглядом.

— Или… может, не стоит вовлекать других? Мы можем их погубить.

— Здесь некому помогать. Они уже мертвы.

Холодное, ледяное стекло затягивает его обычно тёплые глаза.

— Откуда ты знаешь? — я уставилась на коттедж.

Он делает три вдоха-выдоха.

— Потому что здесь убили мать и младшего брата Кейна.

Я ахаю. Громко. Слишком громко. Это почти визг. Я замираю у его груди.

— О боже. — Смотрю на него, потом на дом. — О БОЖЕ!

Он поднимает ногу к первой ступеньке веранды. Замирает. Каменный, не желающий уступать. Опускает обратно. Грубо смеётся.

— Что?

Раздражённый вздох.

— Он не даст мне войти. — Качает головой.

— Нам действительно не стоит туда заходить, — соглашаюсь я.

Дессин осматривает дом, явно недовольный и не желающий обсуждать войну, идущую сейчас в его сознании. Меня это устраивает. Мне больно за Кейна. Я не могу представить, что он сейчас чувствует. Боюсь, как скажется на его психике, если мы переступим этот порог.

— Сзади есть сарай. Мы можем пойти туда.

— Ты уверен?! Думаю, нам просто нужно уйти. Тебе даже не придётся нести меня, я могу прыгать!

Он смотрит на меня искоса, пока мы обходим дом.

— Он не будет против. Он знает, что ты ранена. Сарай — безопасный вариант.

Пока мы идём, я пытаюсь заглянуть в окна. Что-то коричневое размазано по стеклу и занавеске. Всё покрыто пылью, так что больше ничего не разглядеть. Трава вокруг дома высокая, полная сорняков. Наверное, когда-то здесь был ухоженный сад.

Сарай стоит сзади. Ореховое дерево, потрёпанное дождём и временем.

Дессин пинает дверь. Воздух внутри затхлый, пахнет опилками. К счастью, через окна проникает свет, иначе я не знаю, как бы он обрабатывал мою рану.

— Можешь снять наши куртки и бросить их на пол? — просит он, всё ещё держа меня.

Я делаю, как он говорит, ожидая, что ледяной воздух вцепится в кожу. Но в сарае, как в теплице. Не то чтобы тепло, но и не холодно.

Он аккуратно опускает меня на куртки, смягчая удар. Я прислоняюсь спиной к стене, пока он возвращается к двери, чтобы приоткрыть её.

Мои глаза сразу же падают на ожоги на его спине. Как я раньше их не замечала? Когда мы обнимались? Откуда они?

— О, Дессин… — шепчу я, прикрывая рот рукой, будто фильтруя следующие слова. — Твоя… твоя спина… что случилось…

— Неприятный побочный эффект тренировок.

Теперь он на коленях передо мной, снимает рубашку с моей лодыжки. Она жёсткая и липкая от крови.

Мне хочется расспросить его, но вижу, что он пытается справиться с близостью к дому Кейна, и не хочу усугублять это бремя.

— Шшш! — шиплю я, откидывая голову от боли и ударяясь о стену сарая. — Ай! — Стучу кулаком по полу. — Жжёт!

Он усмехается, осматривая повреждение.

— Мне нужен спирт, вода и чистая ткань. — Задумывается. — Жди здесь.

Возвращается с ящиком бутылок водки, белыми полотенцами и двумя кувшинами воды.

— Где ты это взял?

— Под домом есть погреб.

Он даёт мне деревяшку, чтобы я закусила.

Жест возвращает меня на год назад, когда запястья Скарлетт кровоточили. Ковёр был испачкан. Её платье — тёмное и мокрое. Но она промахнулась. Я заставила её закусить тряпку, пока чистила и зашивала рану.

Мысленно я рисую верёвки, руки, голову.

Дессин накидывает куртку на мои плечи, пока я дрожу. Крышка первого кувшина падает на пол, и он выливает воду на мою лодыжку. Прохлада успокаивает и смягчает жжение. Кровь и вода смешиваются, стекая по ноге.

— Закуси сейчас, — приказывает он.

Я стону. Вставляю палку между зубов. Зажмуриваюсь. Киваю, давая понять, что готова.

Первое мгновение — прохлада, как от воды.

А затем я с яростью впиваюсь зубами в деревяшку, будто пытаюсь сломать собственные зубы. Кожа горит под струёй яда. Чугунная сковорода, только что с плиты, плавится вокруг моей лодыжки. Я хнычу, задыхаюсь и извиваюсь под потоком, проникающим в рану и добирающимся до кости.

Он снова переключается на воду и теперь промокает рану белой тканью.

Я выплёвываю деревяшку с всхлипом.

— Тебе не бывает одиноко? Знать то, что ты знаешь, и не делиться этим со мной?

Это искренний вопрос. Но в основном я спрашиваю, чтобы отвлечься от боли.

— Я многое тебе рассказываю.

Ещё одна резкая боль. Он закончил перевязку.

— Ты рассказываешь истории и развлекаешь меня, конечно. Но что-то происходит, и это касается меня. Ни ты, ни Кейн не посвящаете меня. — Пытаюсь выпрямить ноги. — Должно быть, одиноко.

— Кейн умирает от желания рассказать тебе. Иногда он только об этом и думает. Но, боюсь, всё просто: сказать тебе — значит выбрать между жизнью и смертью.

Мои глаза резко поднимаются, встречаясь с его.

Смерть?

— Чьей смертью?

Он снова начинает улыбаться, будто я только что произнесла кульминацию внутренней шутки.

— Что? Чьей смертью, Дессин?

— Нашей обоих.

11. Семья Вальдавелл

Когда солнце прощается с землёй, возвращается Дессин.

Он приносит одеяла, подушки, воду, газовую лампу и несколько банок с консервами. Я успеваю мельком увидеть небо, прежде чем он закрывает дверь. Оно цвета свечи, когда огонь вот-вот погаснет.

— Привет, — он улыбается, показывая ямочки, с тёплым, душевным выражением. Взгляд человека, встретившего старого друга после долгой разлуки.

Здравствуй, Кейн.

— С возвращением!

Он делает несколько шагов ко мне и останавливается.

— Боже, взгляни на себя. Это моя вина, Скайленна. — Он ставит на пол принесённые припасы и осматривает мою ногу. — Насколько сильно болит?

— Это не твоя вина. Это я решила подразнить тебя, пытаясь возглавить наш поход. — Я приподнимаюсь. — Сейчас не так уж и больно.

Ложь. И он видит её насквозь, но слишком вежлив, чтобы указывать на это.

После того как я немного поспекулирую по поводу того, как давно не клала голову на подушку, он подкладывает мне за спину пушистую белую (слегка серую) подушку, пока я налетаю на банку зелёной фасоли, а затем на банку яблочных долек в коричном сиропе, предназначенных для пирога. Я мурлычу, вылизывая банку, а он просто наблюдает, скрестив руки и ухмыляясь.

Мысль на мгновение парализует меня изнутри, когда я возвращаю ему пустую банку. Он настороженно смотрит на меня.

— Что-то не так?

Дом. Его дом. Его семья. Я смотрю на заднюю дверь прекрасного коттеджа и поджимаю губы. Он следует за моим взглядом, затем касается тыльной стороны моей руки двумя пальцами.

— Я в порядке, пока не зайду туда, — твёрдо говорит он.

Я беру его руку и надолго замолкаю.

— Жаль, что я не могла их знать.

Он выглядит так, будто собирается ответить, но затем его глаза опускаются. Я чувствую, как депрессия сковывает его цепями. Он так и не сбежал из этого дома, не так ли?

— Ты не против, если я спрошу про твоего отца?

— Уайетт.

Мы ложимся на импровизированную постель, которую он соорудил для нас. Его рука поддерживает мою голову. Я прижимаюсь к нему, вдыхая аромат сандала и тёмного мускуса.

— Дессин сказал, что твой отец получил по заслугам. Что он имел в виду?

Он вздыхает, глядя на потрескавшийся потолок.

— Тебе это приснится потом в кошмарах.

— Он сказал, что твой отец предал твою семью. — Ответа нет. — Ты скучаешь по нему? — лезу я, но тут же жалею об этом. Мы всего в нескольких метрах от его родного дома. Уверена, ему и так непросто.

— Однажды ты простишь свою мать и отца. Сейчас тебе может казаться, что это невозможно, но однажды… это придёт само. Но я никогда не прощу Уайетта. Я редко соглашаюсь с Дессином. Я почти никогда не одобряю его поступки. Но то, что он сделал… это была справедливость. Это было ужасно и отвратительно. Но Уайетту в аду будет куда хуже.