Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 29

Он замолчал.

— И? — повторила я.

— После смерти леди Элизы леди Селеста получила доступ к ее покоям раньше, чем завершили опись вещей.

Я медленно обернулась к нему.

— По чьему приказу?

— Формально — по праву семьи. Фактически — с одобрения леди Марвен.

Рейнар поднял голову.

Вот теперь в его взгляде уже было не просто ледяное понимание. Там появилось то, что мужчины его породы, кажется, ненавидят в себе больше всего: позднее осознание того, насколько глубоко их водили за нос в собственном доме.

— Что она взяла? — спросил он.

— Не знаю, милорд. Опись была сокращена. Несколько личных шкатулок записали как «частные вещи, переданные родственнице».

Я усмехнулась без радости.

— Какое прелестное выражение. «Переданные родственнице». В домах вроде этого им можно назвать и наследство, и письма, и улики.

Я снова повернулась к столу и начала перебирать бумаги быстрее. Теперь картина менялась. Селеста не просто жила в трауре рядом. Она вошла в личное пространство мертвой Элизы первой. Значит, у нее могли быть письма, ключи, записи, украшения со скрытыми отделениями — всё, что могло подтвердить или добить версию смерти.

И именно в этот момент я поняла, что дело уже не только в лечении Рейнара. Дом годами кормился не просто его слабостью. Каждый вокруг отрезал себе удобный кусок: Марвен — власть, Орин — контроль над телом, Селеста — доступ к будущему через место покойной жены, Тальвер — тихое выживание внутри системы, слуги — привычку молчать ради жалованья.

Все они, так или иначе, кормились его слабостью.

Меня от этой мысли затошнило не физически, а глубже — тем сухим, яростным отвращением, которое приходит, когда понимаешь: человек для окружающих давно перестал быть человеком и превратился в источник удобства.

— Хватит, — сказал вдруг Рейнар.

Я посмотрела на него.

Он встал сам. Медленно. Но твердо. И это движение уже не было про здоровье. Оно было про злость.

— Что именно? — спросила я.

— Архив на сегодня. Я услышал достаточно.

— Недостаточно.

— Я сказал — хватит.

Тальвер отступил к двери, явно не желая оказываться между нами. Правильно. В такие минуты лучше не стоять рядом с людьми, которые уже слишком много поняли друг о друге и о себе.

— Нет, — сказала я. — Не хватит. Вы хотите уйти сейчас не потому, что узнали всё. А потому, что наконец увидели цену собственного удобного недоверия, и вам противно дышать в одной комнате с этими бумагами.

Он шагнул ко мне.

— Вы вообще умеете останавливаться?

— Когда вижу, что человек тонет в жалости к себе, — нет.

— Это не жалость.

— Тогда что?

— Ярость.

— Прекрасно. Используйте ее по делу.

Мы стояли слишком близко. Опять. В архивной пыли, под тяжелым взглядом портрета его отца, среди папок, где чужие дозировки и чьи-то тихие смерти лежали вперемешку с гербовыми бумагами. Самое неподходящее место для того, чтобы между двумя людьми вдруг стало слишком тесно не только из-за злости.

— Вы думаете, мне легко это слушать? — сказал он.

— Нет. И не хочу, чтобы было легко. Легко вам уже делали годами. Именно так, что вы почти перестали быть собой.

Он смотрел на меня так, будто сейчас либо схватит за плечи, либо поцелует, либо пошлет к черту так далеко, что даже в этом доме не найдут. Я ненавижу такие секунды. Они всегда не вовремя.

— Милорд… — осторожно подал голос Тальвер.

Я не обернулась.

— Говорите.

— Через полчаса ужин. Леди Марвен велела накрывать в малой столовой. И… она лично распорядилась, чтобы присутствовали только члены семьи и самые близкие дому люди.

Я медленно улыбнулась.

— Члены семьи и самые близкие дому люди. То есть все, кто привык кормиться его слабостью, соберутся за одним столом.

Тальвер побледнел.

Рейнар перевел взгляд на него, потом на меня.

— Вы уже что-то придумали.

— Да.

— Мне заранее не нравится.

— Отлично. Значит, это будет полезно.

Я подошла к столу, выбрала несколько страниц из журналов — не все, только самые убийственно простые: двойные дозировки, пометки о подготовленном ночном уколе, сокращенная опись вещей Элизы, записи о передаче шкатулок Селесте. Остальное спрятала обратно.

— Вы не пойдете с этим на ужин, — сказал он.

— Именно с этим я и пойду.

— Это глупо.

— Нет. Это вовремя. Вчера они еще могли сказать, что вы просто раздражены, а я слишком шумная жена. Сегодня у нас есть бумаги. А бумаги — единственный язык, который такие люди уважают чуть больше страха.

Он провел рукой по волосам.

— Я не хочу спектакля.

— Поздно. Ваш дом уже годами ставит спектакль вокруг вашей болезни. Я просто меняю режиссера.

Тальвер снова опустил голову. Он уже понял, что ужин для него тоже станет не приемом пищи, а уроком по тому, как дорого обходится осторожность, если тянуть слишком долго.

Я сложила листы в папку и посмотрела на Рейнара.

— Вы идете?

Он молчал секунд пять. Потом сказал:

— Да.

— Хорошо.

— Но если вы перегнете…

— Не перегну. Я всего лишь скажу вслух то, что они годами ели молча.

Он устало выдохнул.

— В вас слишком много удовольствия от войны.

— Неправда. Просто я очень не люблю паразитов.

Когда мы вышли из архива, в коридорах уже пахло ужином: мясом, вином, горячим хлебом и тем лицемерным уютом, который дома вроде этого особенно любят в дни, когда внутри них вот-вот начнет трещать самое главное. Я шла рядом с Рейнаром и думала только об одном.

За ужином я наконец увижу не просто людей, которые боятся его выздоровления.

Я увижу тех, кто годами питался его слабостью как своим ежедневным правом.

И мне было очень интересно, как именно они будут жевать, когда у них в горле встанет правда.

Глава 16

Он поцеловал меня так, будто благодарность была для него слишком унизительной

Малая столовая оказалась уютной ровно настолько, чтобы это вызывало подозрение. Круглый стол, темное дерево, низкие свечи, тяжелые портьеры, серебро без излишней показухи и запах жаркого, вина и специй — все было продумано так, чтобы семейный ужин выглядел не торжеством, а привычкой людей, которые давно знают цену друг другу и потому могут позволить себе не напрягаться. Проблема была только в одном: сегодня за этот стол садились не люди, привыкшие к привычке. Сегодня сюда вошла я с папкой бумаг, а рядом — мужчина, на чьей слабости слишком долго держалась их уверенность.

Марвен уже была на месте. Селеста тоже. Орин сидел левее, с тем лицом, какое бывает у людей, заранее решивших, что лучший способ пережить неприятный вечер — выглядеть профессионально даже на фоне собственного разоблачения. Тальвер стоял у буфета, хотя по возрасту и положению мог бы уже сидеть. Видимо, предпочитал иметь возможность быстро исчезнуть, если стол начнет лететь в разные стороны.

Когда мы вошли, разговор оборвался мгновенно.

— Какой приятный вечер, — сказала я. — Почти жалко портить его документами.

Марвен не ответила сразу. Она смотрела на папку в моей руке так, будто уже заранее выбирала, какой именно пожар устроит после ужина, если только успеет.

— Рейнар, — произнесла она наконец, — я надеялась, вы оба пришли сюда есть, а не продолжать театр.

— Очень жаль, — сказала я. — А я надеялась, что у людей, которые годами прикрывали одно и то же разными словами, хотя бы аппетит окажется крепче.

Рейнар сел рядом со мной. Сегодня он делал это уже лучше, хотя я по-прежнему видела, как дорого ему обходится каждая внешне спокойная мелочь. Но именно это и было для них самым неприятным: он становился лучше не на их схеме.

Слуги подали первое блюдо. Никто не притронулся.

— Начинайте, — сухо сказал Орин. — Раз уж вы пришли с бумагами как обвинитель.

— С удовольствием.

Я открыла папку и вынула первый лист.

— Здесь запись о той ночи, когда Элиза настояла на отмене вечернего состава. В официальной версии — внезапный тяжелый приступ у милорда, после которого ей, по сути, дали понять, что в лечение лучше не лезть. В неофициальной — подготовленный ночной укол «на случай опасных выводов со стороны жены».