Мое любимое проклятье - Питкевич (Samum) Александра - Страница 5

– Не, колдовством низя, – простовато ответил Игорь, хмыкая. – Колдовство, оно только для себя.

– Как так? – я даже жевать перестала, удивленно уставившись на горбуна.

– Правила такие. Много проблем было, пока не запретили людям помогать. Теперь все иначе. Но колдунов, их мало стало. Потому никто особо и не рассчитывает. А Пуплий, он потомственный дворянин, у него земли много.

– А у нашего… – я напряглась, пытаясь вспомнить имя, но оно как-то ускользало непривычное для слуха.

– Лестаса-то? Нет, хозяин просто редкий самородок, не из знати. За это его Пуплий особо не любил, пока вместе обучались.

– Но вы же как-то живете? – никак не унималась я, пытаясь понять, как в этой реальности существовать. Понятно, что у самой меня магии никакой нет, но надо же знать, за чей счет банкет.

– Так люди кормят. Лестас – единственный колдун в городе. Люди боятся, потому и приносят еду. Все как полагается.

Я удивленно проморгалась, пытаясь осознать сказанное. Получалось плохо.

– Но он же не злой, чего его бояться?

Горбун только открыл рот, чтобы ответить, но с нижнего этажа раздалось громкое и протяжное «И-и-и-го-а-арь».

Подлетев с кресла, на ходу запихивая в рот остатки хлеба и мяса, горбун вылетел из комнаты. Выглядело немного комично, словно его вожжа под хвост хлестнула, но смеяться я не решилась. Слишком много непонятного пока, чтобы веселиться по пустякам.

И тут, словно опомнившись, запыхавшийся горбун вернулся, сунув нос в комнату:

– Ты это, как покушаешь – дальше спи. Силы восстанавливать надо. Потом с твоей чешуей разбираться будем.

И скрылся. В этот раз окончательно.

А я тяжело вздохнула, совсем с иным настроением посмотрев на еду. Аппетит куда-то пропал. Пока болтали с горбуном, как-то позабыла о своих неприятностях, а стоило ему напомнить, как зелень на руках, эта жесткая корка, появившаяся буквально за день, просто бросалась в глаза. Стало немного противно и очень жалко. Себя, несчастную. Не заслужила я такого. Только никто не спрашивал.

**

Я и правда уснула почти сразу, как покончила с ужином или обедом, чем бы оно там ни было. Стоило отставить на пол поднос, едва не уронив плошку, и коснуться головой подушки, как я поняла, что невероятно устала. Тут же начала саднить шея и порезы на руках-ногах. Я не смотрела, просто чувствовала, что и там все перебинтовано. Кожа нещадно зудела, как при сильнейшей аллергии, но и это не помешало мне провалиться в сон.

Беспокойные сновидения терзали меня каждую ночь. Наполненные воспоминаниями о прошлом, о последних месяцах, почти недвижно проведенных в больнице, о невероятной боли в каждой клеточке, они не позволяли нормально выспаться. А еще я очень хорошо помнила, почти вживую ощущая, как в горле мешает дыхательная трубка. Иногда она наполнялась слюной, тогда неприятная медсестра, услышав хрип и хлюпанье, приходила ее чистить. И становилось совсем невозможно дышать. Всего на пару мгновений, но…

– Проснись, Яна, – голос говорил громко и требовательно, но я не могла дышать. В горле хлюпало и хрипело, а кислорода все не было. – Проснись и оставь кошмары прошлого в прошлом.

– Не могу, – тихо выдыхаю, сама не зная, звучит мой голос на самом деле или мне только кажется.

– Можешь. Слушай меня. Иди на голос. Открой глаза.

В словах говорящего слишком много силы, чтобы я могла сопротивляться. Сипя, почти задыхаясь, я все же открыла глаза, с ужасом глядя на темный потолок. Дыхание тяжелое, обрывочное, оглушает. Я чувствую, как одежда прилипла к телу, как болят все мышцы, словно после пробежки. И как саднит горло.

А потом поворачиваю голову и встречаю спокойный взгляд оранжево-золотых глаз.

– Воспоминания о прошлом, о той прежней жизни, скоро сотрутся. Но я удивлен что ты так страдаешь от кошмаров. В трактатах говорится, что призванным душам остаются самые светлые из последних моментов их прошлой жизни.

– Меня сбила машина, повозка, – быстро поправилась я. Мне почему-то хотелось объясниться, рассказать, что же именно со мной случилось там, до того как Пуплий выдернул меня в эту реальность. – Я сильно пострадала от удара и меня всю парализовало. Это когда…

– Я знаю, что такое паралич, – тихо перебил Лестас, все еще разглядывая меня своим особым зрением. – И как долго ты была в таком состоянии?

– Полгода. Кажется. По крайней мере, я помню желтые листья и снег за окном.

– Так долго?!

– Наша медицина на это способна, – я кривовато улыбнулась и вдруг зябко передернула плечами. Сырая рубашка начинала неприятно холодить тело. Сидящий на краю кровати Лестс не мог этого не заметить.

– Я буду давать тебе немного успокаивающего зелья, чтобы ты могла спать по ночам нормально. А воспоминания… они со временем почти совсем исчезнут. Думаю, ты уже сейчас не очень помнишь свою семью из той жизни.

Я покачала головой. Первые дни я плакала, когда перед глазами вставали лица родных, а теперь даже вспомнить не могла, как они выглядели раньше.

– Это защита разума. Иначе ты сошла бы с ума. В трактатах даже говорится, что твоя внешность станет иной. Ни твоей, ни той, что была у прежнего хозяина тела. Так что через пару месяцев сам Пуплий тебя не узнает. Впрочем, – Лестас поднялся с постели, поглядывая на меня с усмешкой, – думаю, он и в таком виде тебя бы не признал. Особенно сейчас, когда я отсек его магию.

Я тоже усмехнулась, приподняв ладони над одеялом. Перепонки тонкие и полупрозрачные, что шли между пальцев, выглядели бы вполне забавно, не будь это мои руки. А вот ногти радовали меня и такие: темные, крепкие и удлиненные, они вполне могли сойти за готический маникюр. Укрепленный вариант. Стало интересно, можно ли ими разрезать лист бумаги, к примеру.

– А вообще я по делу пришел, а не твои кошмары развеивать. Поднимайся, пойдем лечиться, – торжественно, словно меня ожидала награда в каком-то конкурсе, оповестил Лестас.

– К-как? – во мне было куда больше подозрительности, чем я была готова признать, но поделать с этим ничего не получалось. С некоторых пор слово «лечиться» вызывало во мне некую оторопь и отторжение.

– Как надо.

– Нет уж, доктор Хаус, я с вами никуда не пойду, пока вы мне не расскажете, что к чему.

Я сама удивилась неожиданному протесту, но Лестас меня не пугал. А еще я почему-то была уверенна, что вредить мне колдун не станет. Как и наказывать по примеру Пуплия.

– Я не знаю, кто этот доктор, о котором ты говоришь, но видно не самый умелый врачеватель, раз ты ему так не доверяла. Вот только я колдун, – Лестас говорил вроде бы серьезно, но я все равно видела, что его глаза смеются, – а это совсем другое дело. Так что поднимай свою чешуйчатую попу и пошли избавлять ее от излишней зелени.

Мне хотелось ворчать и сопротивляться, но было что-то в тоне колдуна такое, мягкое и уверенной, что я разом успокоилась.

– А можно мне будет помыться потом? Я вся чешусь, – откидывая тяжелое одеяло и поглядывая на не самый удачный наряд, больше подходящей карикатурной старушке в чепчике, я скривилась.

– Нет. Мыться ты будешь сейчас.**

Я ждала, что меня отведут в кухню, или в какое-то хозяйственное помещение, типа того, что я видела у Пуплия и дадут таз горячей воды, но все вышло совсем не так. Вслед за колдуном я вошла в зал, с парой старых кресел и продавленным, но все еще целым, диваном. В большом камине весело горел огонь, треща дровами. А перед огнем стояла большая медная ванна, наполненная до середины чем-то белым.

– Твоя купель, – широко поведя рукой, словно показывая мне город с балкона, объявил колдун, почему-то очень довольно улыбаясь.

– А? – глупо воззрившись на Лестаса, переспросила я. Не думал же он, что я стану мыться при нем?

– Хозяин, я все принес, – пыхтя под весом каких-то тряпок, возвестил горбун, заходя в комнату. Осмотрев присутствующих, Игорь остановил взгляд на мне.– И чего стоишь? Тебя на руках нужно туда опускать, что ли? Совсем немощная?

От такой резкой перемены я слегка опешила. Казалось, что в башне живет не один, а целых два Игоря: один вполне милый и понимающий, и этот, всем недовольный ворчун.