Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 44

Они смотрели на здания. На их имена.

Корпус «СОСУД» имени профессора А. Л. Мясникова. Строгое, вытянутое ввысь здание с горизонтальными лентами окон и огромной мозаикой на фасаде, изображавшей стилизованное сердце и сеть артерий, переходящих в лавровую ветвь. Здесь уже работали лучшие в мире кардиологические лаборатории, где изучали холестериновый обмен и тестировали первые гипотензивные препараты.

Институт грудной хирургии имени академика А. Н. Бакулева. Здание, увенчанное стеклянным куполом операционного блока, под которым днём и ночью горел свет. На фронтоне — символ: стилизованный золотой скальпель, пересекающий лавровый венок.

Корпус «Вита» с терапевтическими отделениями под руководством В. Н. Виноградова. Более приземистый, но просторный, с зимними садами на каждом этаже для пациентов с лёгочными заболеваниями.

Корпус «Реабилитации и стратегических угроз» генерал-лейтенанта медицинской службы А. В. Морозова. Современное здание, где уже работали с первыми биоуправляемыми протезами, вели приём психиатры во главе с Г. Е. Сухаревой и планировали открыть первое в стране отделение радиационной медицины.

А ещё — Детский клинический корпус с собственным садом и школой, Институт иммунологии и трансплантологии, Офтальмологический центр имени В. П. Филатова, НИИ антибиотиков и химиотерапии, жилые кварталы для сотрудников, поликлиника, аптека, магазин, детские сады, школа, кинотеатр-лекторий, спортивный комплекс с бассейном… Всё это пронизывала единая сеть подземных коммуникаций, парового отопления и даже пневмопочты для срочных анализов.

Лев, держа за руку двенадцатилетнего Андрея, обходил территорию. Катя шла рядом, время от времени кивая знакомым, отвечая на поздравления. Андрей, широко раскрыв глаза, смотрел на это каменное чудо, выросшее на его глазах из чертежей и котлованов.

— Папа, а мы теперь все здесь будем жить? — спросил он, сжимая отцовскую ладонь.

Лев остановился. Он окинул взглядом сияющие окна, ухоженные аллеи, фонтан на площади, где уже резвились дети сотрудников. Он видел вдали Сашку с Варей и Наташей, которые что-то горячо обсуждали с архитектором Сомовым. Видел Жданова и Мясникова, споривших о чём-то, но с улыбками. Видел Лешу, который катил двойную коляску, а Анна шла рядом, что-то рассказывая, жестикулируя. Видел Громова и Артемьева, стоящих чуть в стороне, — двух генералов от разных ведомств, но сейчас выглядевших просто двумя довольными мужиками, наблюдающими за результатом своего, пусть и своеобразного, покровительства.

Иван Горьков когда-то видел такие больницы лишь в журналах будущего, в отчётах о передовых клиниках Швеции или США. Он завидовал тем врачам, которые работали в таких условиях. Лев Борисов построил их здесь и сейчас. Из крови, пота, железной воли и знаний, украденных у времени. Это не просто клиники. Это крепость. Не против врага с оружием, а против болезней, страха, беспомощности, тупой бюрократии и самой смерти. И эту крепость, выросшую из маленького, почти партизанского «Ковчега», уже не сломать. Она будет стоять. И беречь. И учить. И светить, как этот маяк на Волге, — маяк разума и милосердия в мире, который снова готовится сойти с ума.

— Да, сынок, — наконец ответил Лев, и его голос был тёплым и твёрдым. — Это наш дом. И мы его только начали обживать. Пойдём, покажу тебе, где будет твой кабинет, когда ты станешь хирургом.

— Правда? — глаза Андрея загорелись.

— Правда. Только учиться надо хорошо. Особенно биологию и химию. И руки тренировать. — Лев показал, как надо сжимать и разжимать пальцы. — Вот так.

Они пошли дальше, вдоль аллеи молодых клёнов, уже тронутых осенней позолотой. За ними, на площади, началась официальная часть, гремели речи, играл оркестр. Но Лев почти не слышал. Он слышал другое: стук колёс коляски позади, смех детей, далёкий гул работающих вентиляторов из корпуса «СОСУД», деловой гомон снующих между корпусами людей в белых халатах. Музыку жизни, которую он спас, которую он построил. Музыку своего дома.

Война продолжалась. Но теперь это была война, которую он вёл на своей территории. И он не сомневался в победе. Потому что иначе — нельзя.

Глава 19

Электронный мозг и золотой слиток

Январь 1950 года встретил «Здравницу» колючим, пронизывающим ветром с Волги. Но холод, клубящийся над асфальтированными аллеями нового городка, был ничем по сравнению с ледяным сквозняком, дующим из Москвы — сквозняком большой политики, в фарватере которой теперь неумолимо плыл «Ковчег». Лев Борисов, стоя у окна своего кабинета, чувствовал этот сквозняк на своей спине — не как угрозу, а как данность, как параметр среды, вроде атмосферного давления. С ней нужно было работать.

Тревожный звонок от Громова пришёл неделю назад. Не про Маркова — того, казалось, на время утопили в бюрократической трясине собственных проверок. Звонок был о другом: по личному указанию «самого», в рамках стратегических программ по укреплению обороноспособности, «Ковчегу» выделялась «опытная вычислительная единица» для «апробации в решении народнохозяйственных задач».

За эвфемизмами угадывалась тяжёлая, капризная и абсолютно бесполезная на первый взгляд вещь — одна из первых советских электронно-вычислительных машин. Просто так, для экспериментов, такие штуки не раздавали. Это был очередной тест. На лояльность, на полезность, на способность переварить и применить самый передовой, а потому и самый подозрительный с точки зрения идеологии продукт науки. «Принимай, Лев Борисович, и выжми из этого монстра пользу, — сухо заключил Громов. — Чтобы оправдать расходы. И чтобы у некоторых товарищей не возникло вопросов, зачем врачам военная игрушка».

И вот сегодня, на рассвете, к отдельным воротам «Здравницы», тем, что вели в новый, ещё не до конца заселённый исследовательский корпус физиков и радиоэлектронщиков, подали состав. Под бдительным присмотром Ивана Петровича Громова и усиленного наряда внутренней охраны началась разгрузка. Лев наблюдал с крыльца, закутавшись в шинель.

Выносили не ящики — выносили куски будущего, тяжёлого, хрупкого и дымящегося на морозе дыханием десятков грузчиков. Стойки из некрашеного металла, тугие жгуты проводов в хлопчатобумажной оплётке, и главное — деревянные решётчатые короба, в которых, уложенные в стружку, мерцали грушевидные стеклянные баллоны с серебряными цоколями. Электронные лампы. Шесть тысяч штук. Сердце машины, её нервные клетки, каждая из которых могла быть либо «да», либо «нет». Весь этот груз на двух грузовиках, под брезентом, вёз из Киева не просто прибор. Вёз принципиально новую логику. Логику, против которой инстинктивно восставал мозг, привыкший к скальпелю, фонендоскопу и запаху хлорки.

— Ну и чудовище, — рядом с Львом возник Сашка, морща нос от холода. — Ползала занимать будет. И свет, наверное, жрёт, как целый цех.

— Не просто жрёт, — отозвался Крутов, инженер, чьи глаза горели религиозным восторгом. — Двадцать пять киловатт, я спрашивал! Целую подстанцию под неё тянуть! Но вы понимаете, Лев Борисович, это же целый мозг! Из стекла и металла! Она думать может!

— Думать? — фыркнул Лев, но беззлобно. В голосе Крутова слышалось то же, что он когда-то ловил в голосе Миши Баженова, объяснявшего синтез пенициллина. Голос первопроходца, увидевшего землю обетованную. — Пока что она умеет только очень быстро складывать и умножать. И то, если не сгорит.

Через три дня, в просторном, специально подготовленном зале с усиленными бетонными полами и кабельными каналами, «чудовище» собрали. МЭСМ — Малая Электронная Счётная Машина. Она и вправду занимала около шестидесяти квадратных метров: ряды серых шкафов с частоколом ламп, мерцающих оранжевым теплом, пульт управления с тумблерами и штекерными панелями, ленточные перфораторы и считыватели. Воздух гудел низким, напряжённым гулом трансформаторов и пах жжёной пылью.

Лев созвал в зал ключевых заведующих. Реакция была предсказуемой. Юдин, скрестив руки на груди, смотрел на машину, как на дорогую, но бессмысленную абстракцию.