Невеста не из того теста (СИ) - Мордвинцева Екатерина - Страница 24

И в этой сплошной стене тьмы зиял единственный проход — узкая, змеящаяся тропинка. Она была настолько заросшей колючим ежевичником и буреломом, что казалось, по ней не ступала нога человека уже много десятилетий. Она была похожа на открытый рот, готовый поглотить нас.

Элис замерла на самом краю, на последнем клочке земли, куда ещё падал бледный серый свет. Она обхватила себя руками так крепко, что костяшки её пальцев побелели, а лицо исказила гримаса настоящего, животного страха.

— Вам… вам туда, — выдохнула она, указывая дрожащим пальцем на чёрный провал тропы. — Идите прямо. Никуда не сворачивайте. Она должна вывести вас на поляну. Я… — она сглотнула, — я буду ждать вас здесь. Но недолго. Если вы не вернётесь через час… я побегу за помощью. К кому — не знаю.

Она выглядела настолько искренне напуганной, так по-детски беспомощной, что у меня не возникло и тени мысли упрекать её или уговаривать пойти с нами дальше. Я просто кивнула, постаравшись придать своему лицу выражение уверенности, которого не было внутри, и, обменявшись коротким взглядом с Леоной, сделала первый, самый трудный шаг с освещённой полянки в абсолютную темень леса.

Лес поглотил нас мгновенно и безвозвратно. Свет снаружи исчез, словно кто-то захлопнул за нами дверь. Его сменил зелёный, болотный, неестественный полумрак, в котором висела водяная пыль. Воздух стал неподвижным, спёртым, им было тяжело дышать. Под ногами с громким хрустом ломались ветки, а цепкие колючки кустов, словно живые щупальца, хватались за полы наших плащей, пытаясь удержать, оттащить назад. Мы шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу ветки. Леона шла прямо за мной, её дыхание было частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Мартин, устроившись у меня на плече, настороженно водил своим влажным носом из стороны в сторону, уши его были напряжённо подняты, но он хранил гробовое, непривычное для него молчание.

Тропинка извивалась, петляла, то ныряя в овраги, то взбираясь на кочки, и я уже начала с ужасом думать, что мы заблудились в этом зелёном лабиринте, как вдруг деревья перед нами неожиданно расступились.

Мы вышли на поляну. Но это была не уютная, солнечная полянка из пастушьих баллад. Кроны деревьев сомкнулись здесь над головой, образовав почти сплошной, похожий на свод склепа, купол. Свет, пробивавшийся сквозь эту хмурую завесу, был бледным, призрачным, лишённым тепла, он окрашивал всё вокруг в серо-зелёные, унылые тона и отбрасывал длинные, искажённые тени. В центре этой неестественной прогалины стоял дом. Или то, что когда-то было домом.

Низкий, приземистый сруб, почерневший от времени, влаги и, казалось, самого отчаяния. Крыша просела посередине, угрожающе нависая над землёй. Окна, те немногие, что были, зияли чёрными дырами, заколоченные грубыми, неотёсанными досками, вбитыми крест-накрест. Вся постройка дышала такой безнадёжной заброшенностью, что смотреть на неё было больно. Но самое жуткое, что леденило душу, было не это. На покосившемся, полуразрушенном заборе, огораживающем усадьбу, висели черепа. Десятки их. Черепа мелких зверьков — зайцев, лис, куниц. Черепа птиц с длинными, изогнутыми клювами. И несколько — побольше, с мощными челюстями и пустыми глазницами, чьё происхождение я не решалась даже предположить. Они болтались на гнилых верёвках и тонких цепях, словно кошмарные погремушки, и их немой, слепой взгляд, казалось, провожал нас с каждого столба.

Мы замерли на краю поляны, не в силах сделать ни шага дальше. Даже Мартин издал тихое, подавленное, почти испуганное ворчание и вжался в моё плечо.

— Ну что ж, — прошептала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. — Кажется, мы на месте.

Заставив ноги подчиниться, мы медленно, преодолевая мощное, почти физическое сопротивление, подошли к калитке. Та, скрипнув так, будто её выворачивали из последних сил, отворилась, и мы ступили на узкую, заросшую сорной травой тропинку, ведущую к чёрному входу. Сердце колотилось у меня в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Я подняла руку, сжав её в кулак, и постучала в грубую, потрескавшуюся древесину. Звук получился глухим, беспомощным, словно его тут же поглотила густая, вязкая атмосфера этого места. Мы затаили дыхание, вслушиваясь в тишину, что стала ещё глубже, ещё зловещее. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни приглушённого голоса, ни малейшего признака жизни из-за двери не последовало. Лишь лёгкий шелест влажных листьев над головой.

Минута тянулась за минутой, каждая — как вечность. Наступила полная, оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком наших собственных сердец и прерывистым дыханием Леоны.

Та, бледная как смерть, сжавшаяся в комок, с тихим, надломленным стоном отчаяния прислонилась лбом к холодному, шершавому косяку двери.

— Никого… нет, — прошептала она, и в её голосе прозвучала та самая, окончательная нота гибнущей надежды. Это был голос человека, готового сдаться.

— Подожди, — сказала я, и, собрав всю свою волю, всю свою отчаянную решимость в один тугой комок, я упёрлась ладонью в древесину и толкнула дверь.

Она не была заперта. С оглушительным, скрежещущим, многотонным скрипом, словно протестуя против нашего вторжения, массивное деревянное полотнище медленно, нехотя, почти как живое, поползло внутрь, открывая перед нами чёрный, непроглядный, пахнущий пылью, травами и чём-то ещё, неуловимо-горьким, провал в неизвестность.

Глава 10

Ясмина Гейтервус

Дверь не скрипнула, она застонала, словно живое существо, испытывающее боль, и подалась внутрь, впустив нас в утробу дома. Воздух, хлынувший навстречу, был не просто спёртым. Он был густым, влажным и тяжёлым, словно болотные испарения, но тёплым. Он пах не только пылью, а прахом веков, прогорклыми травами, чьи ароматы сгнили в этом неподвижном пространстве, и чем-то ещё — сладковато-приторным, словно разложившееся мясо, присыпанное для маскировки сухими лепестками.

Мы замерли на пороге, ослеплённые контрастом. Наши глаза, привыкшие к зелёному полумраку леса, отказывались различать что-либо в этой поглощающей, бархатной тьме. Лишь позади, сквозь открытый проём, лился бледный, больной свет поляны, слабо освещая наши спины и выхватывая из мрака первые шаги гнилого, проваливающегося под ногами пола. Доски скрипели не просто так — они хлюпали, словно под ними стояла вода, а из щелей тянуло ледяным, затхлым дыханием земли.

— Может, всё-таки закроем? — прошептала я, и мой голос был тут же поглощён ватой темноты, не оставив эха.

Но было уже поздно.

Сверху, с невидимых в потолке стропил, с оглушительным, раздирающим тишину карканьем, которое было похоже на скрежет ржавого металла, сорвалась огромная, лохматая тень. Она не просто пролетела над нашими головами — она пронеслась так близко, что я почувствовала на лице взмах ледяных крыльев и уловила запах прелых перьев и чего-то кислого. Тень, не замедляя хода, метнулась в открытую дверь и растворилась в сером свете снаружи.

Мы вскрикнули в унисон, не просто испуганно, а с тем пронзительным, животным ужасом, который вырывается из горла помимо воли. Я инстинктивно пригнулась, а Леона вцепилась мне в руку так, что её ногти, словно когти, впились мне в запястье до крови.

И тут же из глубины комнаты, из самого её сердца, донёсся голос. Он был скрипучим, похож на скрежет костей по камню, на шелест сухих листьев под ногами мертвеца.

— Могли бы и дверь прикрыть, глупые птенцы, — прошипел он. — Карлуша не любит сквозняков. Простудится мой мальчик. А лечить ворону — занятие неблагодарное.

Сердце у меня упало, провалилось куда-то в бездну и забилось там, в грязи и холоде. Мы не одни. Мы никогда не были одни в этой тьме.

— И чего так орать-то? — продолжал голос, и в нём слышалось не просто раздражение, а древняя, копившаяся веками усталость от всего живого. — Оглушили старуху. И свет закройте, дневной свет режет глаза, привыкшие к тьме.