Невеста не из того теста (СИ) - Мордвинцева Екатерина - Страница 25

Мы стояли, вжавшись в гнилой косяк, не в силах пошевелиться. Наши тени, отбрасываемые светом сзади, лежали на полу длинными, искажёнными пятнами. Из мрака, в дальнем углу комнаты, послышался шорох, медленное, влажное шарканье, словно что-то тяжёлое и мокрое волокли по полу. На фоне чуть менее чёрного прямоугольника заколоченного окна медленно, с хрустом позвонков, поднялась фигура. Она была сгорбленной, скрюченной, неестественной, будто кости её были сломаны и срослись неправильно. Тень от неё на стене была чудовищной — длинные, костлявые конечности, крючковатые пальцы.

Фигура сделала несколько шаркающих шагов в нашу сторону, а мы, парализованные страхом, не смогли даже отпрянуть. От неё пахло сырой землёй, грибницей и формалином.

— Ну? — тот же леденящий душу голос прозвучал прямо перед нами, хотя мы всё ещё не видели лица в темноте. — Чего приползли, червяки? Кто вас, слепых, привёл в моё логово? Говорите, да не тяните, у старухи дела есть поважнее ваших жалких жизней.

В этот момент из-за спины, из приоткрытой сумки, которую я не выпускала из рук, раздалось тихое, но яростное шипение. Мартин, почуяв недоброе, высунул свою полосатую морду, его глаза-бусинки горели в темноте зелёным огоньком.

Шарканье внезапно прекратилось. Воцарилась тишина, ещё более зловещая, чем прежде.

— А-а-а, — протянул голос, и в нём впервые появился оттенок чего-то, кроме раздражения. — Фамильяр. Чужой. В моём доме.

Из темноты внезапно вынырнула костлявая рука и быстрым, как удар змеи, движением схватила Мартина за шкирку. Енот взвизгнул от неожиданности и ярости, забился, но старуха держала его с нечеловеческой силой.

— Эй! Отдайте его! — крикнула я, забыв о страхе.

— Не твоё хозяйство, девочка, — холодно отрезала старуха. — Фамильярам в моих стенах не место. Места мало, а конкуренцию я не люблю. — Она грубо сунула Мартина обратно в сумку и отбросила её от меня так, что я чуть не упала. Сумка с глухим стуком приземлилась на пороге. — Будешь ждать свою хозяйку снаружи, полосатый. Ослушаешься — Карлуша будет ужинать свежим мясом.

Мартин, огрызаясь и шипя, тем не менее, не стал вылезать. Он понимал — это не та сила, с которой можно спорить. Я услышала его обиженное ворчание, доносящееся из-за двери.

Старуха медленно, шаркающей походкой прошла мимо нас к открытой двери. Когда она поравнялась со мной, я почувствовала ледяное прикосновение её ветхого платья и уловила тот самый сладковато-тленный запах в полную силу. Она с силой, словно захлопывая крышку гроба, зкрыла дверь. Последний луч света с улицы погас, и нас поглотила абсолютная, всепоглощающая, слепая чернота. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым, паническим дыханием и навязчивым, тихим капаньем откуда-то из угла.

Затем с лёгким, маслянистым щелчком в воздухе вспыхнуло пламя. Небольшое, дрожащее, оно осветило морщинистую, покрытую тёмными, похожими на грязь пятнами руку. Пальцы, длинные и костлявые, с ногтями странного фиолетового оттенка, поднесли огонёк к фитилю первой свечи. Но свеча была не просто чёрной. Она была толстой, сальной, и казалось, сделана не из воска, а из застывшего жира. Огонь затрепетал, отбрасывая на стены не тени, уродливые, дергающиеся силуэты, в которых угадывались оскаленные морды и скрюченные позы.

— Не съем я вас, — проворчала Вельда, поворачиваясь к нам, и её лицо наконец предстало перед нами в полном, жутком великолепии. — Мясо ваше молодое, незрелое, желудок мой его не примет.

При свете сальных свечей мы разглядели её. Лицо было морщинистым и представляло собой карту из трещин и складок, среди которых тонули маленькие, пронзительно-чёрные глаза. Они блестели, как у молодой девушки, но в них не было жизни, лишь холодная, хищная любознательность. Седая, спутанная, жирная прядь волос выбивалась из-под тёмного, засаленного платка. Она была сгорблена, но в её осанке чувствовалась не дряхлость, а древняя, каменная мощь, сила самой смерти.

— Садитесь, — бросила она, кивнув на грубый, заляпанный тёмными пятнами деревянный стол с приставленной рядом лавкой. — Раз уж пришли, рассказывайте. И чтоб без прикрас. Старуха ложь чует за версту, а наказание за ложь лучше вам не знать.

Мы, всё ещё дрожа, как в лихорадке, опустились на краешек скамьи. Дерево под нами было липким и холодным. Вельда тем временем зажгла ещё несколько таких же сальных свечей, расставив их по столу. Мерцающий, неровный свет выхватывал из мрака жутковатые детали интерьера, от которых кровь стыла в жилах: связки засушенных лягушек и летучих мышей, висящие под потолком подобно гирляндам; ряды стеклянных банок, где в мутной жидкости плавали неопознанные органы и мелкие костлявые существа; на стене — выжженный в дереве пентакль, по краям которого были нанесены тёмно-коричневые пятна, похожие на запекшуюся кровь. В углу, на полке, лежала кукла, сшитая из кожи и набитая, судя по всему, травами и волосами, с бусинами вместо глаз.

Я начала рассказывать. Голос мой срывался, слова путались. Я говорила о Каэлане, о фляжке, о подлом зелье, о том, как оно мучает Леону. Старуха слушала, не перебивая, лишь покачивая своей страшной головой и что-то бормоча себе под нос на непонятном языке. Её чёрные глаза были прикованы к Леоне, которая сидела, сгорбившись, и молча сжимала руки на коленях, будто пытаясь удержать от распада саму себя. В её глазах читалась не просто боль, а глубокая, унизительная порча.

Когда я закончила, воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сальных свечей и тем же навязчивым капаньем из угла.

— Дураки, — наконец выдохнула Вельда, и в её голосе прозвучало не просто осуждение, а холодная, безразличная ярость. — Слепые щенки, играющие с ядом гадюки. Дешёвая дрянь, которую продают в тёмных углах неумехи. Она не привораживает. Она выедает душу изнутри, оставляя лишь послушную, трепещущую оболочку. — Она пристально посмотрела на Леону, и её взгляд, казалось, проникал прямо в мозг. — Дай-ка руку, девочка. Дай посмотрю, насколько глубоко червь прогрыз себе нору.

Леона, после долгой, мучительной паузы, медленно, будто против своей воли, протянула дрожащую руку. Вельда схватила её своими ледяными, цепкими пальцами, повернула ладонью вверх. Кожа на её руках была похожа на высохшую змеиную кожу. Она не просто смотрела, она водила своим длинным, фиолетовым ногтем по линиям на ладони Леоны, и на коже выступали красные полосы.

— М-да… — прошипела она, и её дыхание пахло могильным холодом. — Сидит. Пьёт тебя, как пиявка. Уже добрался до самого нутра. Чувствуешь, как он шевелится у тебя в грудной клетке?

Леона сдавленно вскрикнула и попыталась отдернуть руку, но старуха держала её с силой тисков.

— Вы можете помочь? — снова спросила я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Вельда медленно обвела нас своим мёртвым, пронзительным взглядом. На её иссохших, бескровных губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. В свете сальных свечей её лицо выглядело как маска древнего демона.

— Могу, — проскрипела она. — Вельда может многое. Может кости переставить, душу вынуть, дать новую или старую, похуже. Но за помощь надо платить. Не золотом, нет. Оно для меня прах. Плата будет… особой. Частью тебя. Частью твоей жизни. Частью твоей судьбы. Готовы ли вы заплатить такую цену, людишки?

Мы переглянулись. В глазах Леоны читалась не просто решимость, а отчаяние загнанного в угол зверя, готового на всё. Я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки.

— Готовы, — прошептала я, и моё собственное слово прозвучало для меня как приговор.

— Хорошо, — старуха отпустила руку Леоны, и на коже остались красные царапины. — Тогда начинаем. А плату… мы определим, когда увидим, сколько от неё останется.

Она направилась к полкам с сосудами, её тень, уродливая и безразмерная, заплясала на стене, принимая формы кошмаров. Нам стало ясно, что мы вошли не просто в дом ведьмы. Мы вошли в её мир, из которого, возможно, уже не было возврата.