Цена жизни: Возвращение долгов - Каплий Анастасия Константиновна - Страница 4

Он усаживался в кресло напротив, расспрашивал о её самочувствии, о книгах, которые она читала, рассказывал городские новости, тщательно отфильтрованные от всего, что могло её взволновать. Все его существо сияло подчеркнутой, почти болезненной нежностью. Его пальцы могли поправить прядь ее волос, коснуться щеки, взять ее руку в свою. Каждое прикосновение было актом владения, заботливым, но окончательным. Приносил книги – научные трактаты по механике, те самые, что она любила в прошлой жизни. Расспрашивал ее о теориях передачи энергии, о свойствах металлов, и в его глазах читался неподдельный интерес. Эдмунд вёл себя как идеальный жених, заботливый и внимательный. И от этой сытой, выверенной учтивости у Миранды сводило зубы. Она отвечала ему тем же – отполированными, светскими фразами, её улыбка была холодным и точным инструментом. Она играла свою роль, и, чем лучше у неё получалось, тем глубже прятала бурю внутри.

– Я благодарна за заботу, Эдмунд, – отвечала она, и ее голос звучал ровно, отполировано, как поверхность стола, за которым она когда-то работала. – Но чтение… оно лишь разжигает тоску. Мои пальцы помнят вес инструмента. Мой ум жаждет работы, а не праздных размышлений.

Он смотрел на нее, оценивая. Зеленые глаза Миранды были чисты от всякой непокорности, в них плескалась лишь тихая, утонченная грусть.

– Я боюсь, что работа расстроит твои нервы, – говорил он, поглаживая ее пальцы. – После всего пережитого…

– Напротив, – она позволяла своему голосу дрогнуть, вкладывая в него всю силу актерского мастерства, отточенного за годы в лавке. – Это будет лекарством. Возможность создавать… это единственное, что напоминает мне, что я все еще жива. А не просто украшение в твоем доме.

Он задумывался, и она видела, как в его голове щелкают счеты – выгоды и риски. Выгода: спокойная, увлеченная невеста. Риск: дать ей в руки инструменты и материалы.

– Хорошо, – согласился он как-то вечером. – В восточном крыле есть подходящая светлая комната. Я распоряжусь, чтобы ее оборудовали всем необходимым.

Ее сердце екнуло, но она лишь склонила голову в благодарности. Это была первая победа. Маленькая, но реальная.

На следующий день ее провели в просторное помещение, залитое светом. Здесь пахло деревом, маслом и пылью – запахами свободы. Станки, инструменты, ящики с металлом и камнями – все было лучшего качества. И все было новым, купленным специально для нее. Ни одной старой, привычной вещи. Ни одного угла, где могла бы таиться память. Даже в своей уступке Эдмунд контролировал каждый атом ее существования.

Она начала работать. Сначала это было притворством – она собирала простейшие механизмы, чинила принесенные слугами сломанные часы. Но постепенно мышечная память взяла свое, и пальцы сами потянулись к сложным задачам. И пока ее руки были заняты тонкой работой, ее ум искал слабину в обороне Эдмунда.

Она пыталась сблизиться с прислугой. С Лилией говорила о цветах в саду, с пожилым дворецким Мартином – о погоде и винах, которые он подавал к столу. Клара и Элиза оставались непробиваемыми. Но Миранда подмечала мелочи. Лилия краснела, когда входил молодой кучер Эдмунда. Мартин с одобрением кивал, когда Миранда точно назвала год и регион одного из бордосских вин. Маленькие ключики к маленьким замкам. Она учила их имена, запоминала привычки, улавливала в их почтительных речах нотки страха, усталости, а иногда и скрытой неприязни к хозяину.

И везде – в отражении в полированной медной пластине станка, в тени на стене гостиной, в узоре на мраморном полу – ей мерещился он. Алан. Его зеленые глаза, полные не упрека, а той самой решимости, что она видела в подвале. Он был здесь, в ее сознании, ее единственный сообщник в этом царстве одиночества. Мысль о нем, о его участи, была раскаленным штырем, не дававшим ей смириться, опустить руки.

«Он там из-за меня. Инквизиция не спешит с казнью, они выбивают из него показания. Или ждут, чтобы использовать как приманку. Но время есть. Должно быть».

Она изучала распорядок дома. В какие часы меняется охрана. Кто из слуг пользуется особым доверием. Какие поставщики приезжают и через какие ворота. Она искала слабину в идеальной броне Эдмунда Кортуфена. Трещину, щель, куда можно было бы вставить тонкое лезвие отмычки.

Дни шли однообразной чередой, прерываемой лишь редкими «выходами в свет» – визитами важных гостей Эдмунда. На эти приемы её выводили, как дорогую фарфоровую куклу. «Моя невеста, Элеонора Кортис, немного стеснительна», – представлял он её. И она играла – улыбалась сдержанно, отвечала учтиво, танцевала безупречно. Она ловила на себе восхищенные и завистливые взгляды, но под маской светской дамы её ум работал без остановки. Она запоминала лица, имена, обронённые фразы, финансовые термины, скрытые угрозы в изысканных комплиментах. Всё это могло пригодиться.

И всегда, на каждом балу, в каждой гостиной, ей чудился в толпе высокий силуэт в синем мундире. Она ловила себя на том, что ищет взгляд цвета изумруда, и каждый раз, не находя его, её сердце сжималось от боли и злости. Она не позволит ему сгнить в застенках инквизиции. Не позволит.

Прошла неделя. Отчаяние начало подкрадываться к ней по ночам, шепча, что выхода нет. Что ее игра бессмысленна, а спасти Алана невозможно. И, что хуже, поздно. Лишь собственная целеустремленность и упрямство заставляли не опускать руки.

*****

Тьма в камере была абсолютной, густой, осязаемой – той самой тьмой, что инквизиция веками культивировала в своих подземельях, превращая её в отдельный инструмент пытки. Единственный луч света давно погас, оставив Алана наедине с собой, болью в растянутых суставах и тишиной, нарушаемой лишь далёким капаньем воды.

Он висел на раме уже несколько часов – достаточно, чтобы руки онемели, а в висках застучал мерный, назойливый пульс. Но его разум, отточенный годами работы в магической полиции, не сдавался. Напротив, боль стала фокусом, якорем, не дававшим соскользнуть в панику.

«Итак, капитан Торнфилд, – мысленно обратился он к себе с той самой усмешкой, что так раздражала Вейна, – устроим небольшую инвентаризацию. Один: ты прикован к металлической раме в сердце инквизиции. Два: твоя магия под запретом на учёт, и любое её использование засекут маячки–артефакты. Три: даже если вырвешься из камеры, снаружи лабиринт коридоров, патрули и ловушки. Четыре: у тебя нет оружия, инструментов и союзников».

Он сделал глубокий вдох, игнорируя вспышку боли в рёбрах.

«Пять: ты всё ещё жив. Шесть: Вейн не идиот, но он самоуверен. Семь: где самоуверенность – там ошибка. Найди её».

Алан начал методично проверять каждый сустав, каждую точку крепления. Левая рука – зажим тугой, но не критично. Правая… он медленно, миллиметр за миллиметром, потянул запястье. Металл чуть поддался, и в тишине раздался едва слышный скрип.

Его глаза, привыкшие к темноте, различили силуэт механизма. Это была не просто рама – это была инженерная конструкция, система рычагов и противовесов. И у любой системы есть слабое звено.

Алан вспомнил последний жест Вейна перед уходом – как инквизитор повернул рычаг, усиливая натяжение. Но был ли это единственный рычаг? Или…

Его пальцы нащупали гладкую поверхность металла, затем – едва заметную неровность. Заусенец. Крошечный, почти незаметный скол на кромке зажима. Недоработка кузнеца? Или…

«Или Вейн не такой праведник, каким прикидывается», – усмехнулся Алан про себя.

Инквизитор сказал, что не будет мешать. Но помогать тоже не станет. Значит, оставил зацепку – настолько тонкую, что её можно было бы списать на случайность, если бы Алан провалился. Но достаточную, чтобы у опытного детектива появился шанс.

«Хитрый лис. Формально ты чист. И, если я выберусь – ты сможешь сказать, что я сбежал сам».

Алан начал работать. Медленно, осторожно, он начал раскачивать правое запястье, используя вес собственного тела. Металл скрипел, кожа на запястье саднила, но зажим постепенно расшатывался. Пот катился по лбу, но он не останавливался. Минута. Две. Пять.