Цена жизни: Возвращение долгов - Каплий Анастасия Константиновна - Страница 3

Алан закрыл глаза, и на секунду по его лицу пробежала тень неподдельной боли – не физической, а той, что гложет изнутри.

– Месть… – его голос был хриплым. – Это топливо для юнцов, Вейн. У которых впереди вся жизнь, чтобы сжигать себя изнутри. У мужчин… у мужчин нет на неё времени. Потому что, пока ты строишь коварные планы, за твоей спиной кто-то вечно норовит попасть в беду. И приходится выбирать: утолить свою злобу или протянуть руку.

– Благородно. Но глупо, – отрезал Вейн. – И именно эта глупость привела вас сюда. И, возможно, приведёт на эшафот. В воскресенье утром. Публичная казнь за пособничество терроризму и измену. Городу нужен показательный процесс. А ваша персона идеально подходит.

Алан медленно открыл глаза. Несмотря на боль и истощение, в них не было и тени страха. Лишь холодная, отточенная насмешка.

– В воскресенье? – он фыркнул. – Сомневаюсь. Я видел, как Кортуфен вручил вам тот конвертик. Видел, как побелели ваши пальцы. Он нацепил на вашу гордую инквизицию ошейник, Вейн. И теперь вы рычите из-за двери, которую сами не можете открыть. А я… – он сделал усилие, чтобы выпрямиться, насколько это было возможно, – я могу того банкира… поставить на место. Но для этого мне нужно быть снаружи. А не висеть тут вашим украшением.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Алана и тиканьем капели где-то в углу. Вейн стоял не двигаясь, его выражение лица было, как непроницаемая маска. Но Алан уловил едва заметную искру, в его ледяных глазах были ярость, унижение и… расчёт.

– Вы предлагаете сделку? Прямо в сердце инквизиции? – наконец, произнёс Вейн с ледяным спокойствием. – Это даже не самоуверенность. Это безумие.

– Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Вам – снять ошейник. Мне… ну, вы поняли.

– Вы всерьёз уверены, что сможете «поставить на место» человека, чьи счета кормят половину верхних кварталов? – тихо уточнил Вейн. – И где гарантии, что вы не сорвётесь, не увлечётесь собственной маленькой войной и не оставите после себя ещё один выжженный квартал?

В вопросе не было сарказма – только та самая, почти профессиональная подозрительность человека, который привык сначала представлять худший сценарий, а уже потом – лучший.

– Я видел, – продолжил Вейн, – как один незадачливый маг «всего лишь» хотел напугать ростовщика, сжечь ему контору. Закончилось тем, что вместе с конторой сгорели три соседних дома и лавка простого пекаря через дорогу. Создатель молчал. Камни кричали. Я не забыл эти крики, капитан.

Вейн подошёл к нему ближе.

– Я не дам повториться этому. Ни ради вашей мести, ни ради ваших рыцарских порывов.

– Хорошо, – Алан медленно втянул воздух, унимая биение собственного сердца. – Значит, я сделаю это не ради мести. Не ради порывов. Ради равновесия. Вы считаете, что маги – заноза в теле Ронгарда. Я, что банкиры, вроде Кортуфена, гниль, расползающаяся по его телу. Оба, возможно, правы. Но только один из нас сейчас может дотянуться до этой гнили, – он сделал паузу, заставляя себя говорить чётко, без злобы, как на допросе. – Вы хотите порядка. Я тоже. Разница лишь в том, что вы привыкли давить сверху, а я – вычищать снизу.

Вейн молчал, и повисла густая тишина.

Ему не нужно было долго вспоминать доказательства собственной правоты. Достаточно одного образа: дом, где когда‑то жил его товарищ по ордену, превращённый в безумца после того как сосед‑маг лишился контроля. Тогда Вейн держал того на руках в попытке привести в чувства.

– Вы… – наконец, произнёс он, – как и многие маги, привыкли верить, что можете распределять вину и наказание по своему разумению. И, Вы, капитан Торнфилд, считаете, что вам можно чуть больше, чем остальным, потому что вы «на стороне закона», – он сделал короткий вдох, словно отгоняя собственные воспоминания. – Но закон – это не вы, капитан. И я не собираюсь позволять ни магам, ни банкирам, ни детективам с манией героизма топтать его.

– Вот именно, – тихо сказал Алан. – Поэтому вам и нужен кто‑то, кто может подойти к Кортуфену ближе, чем позволяют ваши протоколы. Вы связаны. Я – пока нет.

Он чувствовал, как в плечах нарастает тупая, разливающаяся боль. Каждая секунда в этой рамке отнимала у него силы, которые ещё могли пригодиться. Но в голосе он старался сохранить лёгкость:

– Вы ненавидите магов, потому что видели слишком много разрушений. Я ненавижу людей, вроде Кортуфена, потому что видел слишком много тел тех, на ком “экономят” ради прибыли. Может, пора позволить одной ненависти поработать на другую?

Вейн медленно покачал головой. Он развернулся и сделал несколько шагов к выходу, его тень гигантской летучей мышью металась по стенам.

– Я ненавижу не магов, – бросил инквизитор через плечо. – Я ненавижу беспредел. Неконтролируемую силу. В ком бы она ни была. В банкнотах банкира, в пальцах мага, в револьвере детектива.

Эти слова не были признанием слабости – скорее, личным кредо. В нём не было места романтизации магии, как не было места и покорному согласию с теми, кто покупал законы. В этом они с Аланом, как ни странно, были ближе, чем казались.

Он дошёл до самой двери, взялся за скобу.

– Я не буду помогать вам сбежать, капитан, – произнес он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал отстраненно и сухо. – Это было бы прямым предательством долга.

Он потянул дверь, и в камеру ворвалась полоска света из коридора.

– Но я… не буду и мешать, – тихо, почти шепотом, бросил он через плечо. – Если вы таки сумеете это сделать.

Дверь захлопнулась, оставив Алана вновь в кромешной тьме, пронзаемой лишь одним ослепительным лучом. Боль в суставах вернулась с новой силой, но теперь она казалась лишь досадной помехой.

На его потёртом, усталом лице расплылась медленная, хищная улыбка. Он остался совсем один, прикованный в самом сердце лабиринта, где каждый камень был пропитан враждебностью.

«Что ж, капитан, – мысленно произнёс он сам себе. – Пора проявить те самые чудеса умения выбираться из мест на букву ж».

И тьма вокруг, казалось, сжалась в тугой узел, который предстояло развязать.

Глава 3. Не золотая клетка

Особняк Эдмунда Кортуфена был непохож на тюрьму. Он был ей в самой изощренной форме – тюрьмой без решеток, где роль стражей исполняли шепот паркета под ногами и безмолвное внимание слуг. Стены, окрашенные в теплые, глубокие тона цвета спелого вина и старого золота не давили, а обволакивали. Они впитывали звуки, превращая даже отчаянный стук сердца в приглушенный такт. Воздух был чист и прохладен, пах воском для полировки дерева и едва уловимыми нотами дорогих духов, которые Эдмунд, казалось, распылял в пространстве вместо воздуха.

Ее апартаменты на втором этаже были образцом утонченного вкуса. Не вычурного, не кричащего, но безупречного. Высокие окна в резных деревянных рамах выходили в закрытый сад, где клумбы были разбиты с математической точностью, а дорожки подметали до стерильной чистоты. Тяжелая, темная мебель работы лучших мастеров Кантарала стояла так, будто росла из пола. Ни одна лишняя безделушка, ни один неуместный акцент. Все служило напоминанием: здесь нет места хаосу, случайностям и волеизъявлению.

Ее личная охрана состояла из двух женщин с каменными лицами и руками, знающими толк не только в застегивании корсетов. Они представлялись Кларой и Элизой. Служанка, приставленная к ней для «удобства», – юная, пугливая Лилия – опускала глаза, едва Миранда пыталась с ней заговорить. Прогулки по саду – только в сопровождении. Любая попытка уклониться от этой опеки встречала вежливое, но железное «не могу позволить, мадемуазель, ваша безопасность превыше всего». .

«Не золотая клетка, – думала Миранда, стоя у окна и глядя на сад, где даже птицы пели как-то слишком правильно. – Золотой саркофаг».

Эдмунд навещал ее ежедневно. Его появления были тихими, как скольжение тени. Он входил без стука, но его присутствие ощущалось сразу – по щелчку замка, по изменению давления в воздухе.

– Дорогая, – его голос был ласковым одеялом, которым он пытался укутать ее волю. – Как твое самочувствие? Надеюсь, день прошёл спокойно? Если что-то нужно, то только скажи.