Цена жизни: Возвращение долгов - Каплий Анастасия Константиновна - Страница 2

Он вытер платком единственную предательскую слезинку, скатившуюся по её щеке, хотя она сама её не чувствовала. Жест был владельческим, нежным, исполненным обходительности, но бесконечно холодным для самой Миранды.

– Добро пожаловать домой, – сказал Эдмунд Кортуфен, переступая порог и вводя ее в новый мир, стены которого были сложены из золота, долга и холодного расчета.

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Глава 2. Мысли создателя

Каменный мешок пах сыростью, ржавым железом и страхом. Запах въевшийся, вековой, как сама инквизиция. Воздух был неподвижным и тяжелым, словно его откачали из лёгких утопленников. Единственным источником света служила одинокая лампа с рефлектором, направленная прямо в лицо Алану Торнфилду.

Его приковали к холодной металлической раме, больше похожей на готический витраж, чем на орудие пытки. Руки и ноги зафиксировали в распятом положении, но без излишней жестокости – лишь с безжалостной эффективностью, не оставляющей надежды на сопротивление. Это была не дыба в классическом понимании, а нечто более изощренное: система рычагов и зажимов, позволяющая не ломать кости, а растягивать суставы до состояния невыносимой, тлеющей боли, способной свести с ума без единой капли пролитой крови.

Алан уже видел подобные конструкции. Не в протоколах – там их называли безобидными словами вроде «фиксационная рама образца 7‑Б». Видел в старых подземельях, куда спускали особо опасных магов без лицензии. Тогда он стоял по другую сторону лампы, держа в руках рапорт, а не кандалы. Теперь круг замкнулся.

Вейн стоял в тени, за световым пятном, его чёрный мундир сливался с мраком. Лишь серебряная брошь в виде пса на фоне символа Создателя холодно поблескивала, словно глаз невидимого хищника.

Где‑то выше, у самого потолка, лениво капала вода. Каждая капля, разбиваясь о каменный пол, издавала тихий, отчётливый звук, похожий на отсчет времени. В этом ритме было что‑то храмовое – только вместо колокольного звона и молитв здесь царили сталь, лампа и чёрный силуэт инквизитора.

– Комфортно устроились, капитан? – его голос был ровным, почти учтивым, но каждое слово падало, как капля ледяной воды на оголенные нервы.

Алан приподнял голову, щурясь от света. Несмотря на положение, на его губах играла знакомая усмешка, лишь слегка искаженная болью.

– Вполне. Не хватает лишь чашечки чая с бергамотом и милой беседы, – он хрипло рассмеялся. – Но, полагаю, вы не для этого пригласили.

– Полагаете верно, – Вейн сделал шаг вперёд, и свет выхватил его лицо, высеченное из мрамора, с ледяными серо-голубыми глазами. Под глазами легли тени бессонницы – тонкие, почти неуловимые, заметные лишь тому, кто привык считать не только синяки и шрамы, но и тщетно скрываемую усталость. Вены на руках под перчатками натянулись, когда он сцепил пальцы за спиной – привычка человека, который слишком часто держал в руках не оружие, а протоколы и приговоры, но при этом не раз лично стоял под вспышкой магического взрыва.

– Мы здесь для того чтобы прояснить несколько моментов. Вашу истинную роль в этом… фарсе.

Он медленно обошёл раму, его взгляд скользил по лицу Алана, выискивая малейшую трещину. Взгляд этот был не только холодным – он был натренированным. Не взгляд садиста, смакующего чужую боль, а человека, который привык отделять симптом от причины, ложь от искренности, слабость от просчета. На миг Алану даже показалось, что перед ним не инквизитор, а старый следователь магической полиции – только вместо сине-бронзового пламени у него на груди блестел знак Создателя.

– Элеонора Кортис. Зарегистрированный маг из столицы. Очень удобно, не правда ли? Как будто кто-то заранее подготовил все документы, зная, что они понадобятся.

– Банкиры любят порядок, – пожал плечами Алан, и тут же стиснул зубы от резкой боли в растянутом плече. – Предусмотрительность – их второе имя.

– Предусмотрительность? – Вейн остановился прямо перед ним. – Или циничный расчет?

В его голосе не было презрения – только несогласие. Как у преподавателя, поймавшего толкового ученика на сознательной подмене понятий.

– Вы знали. Вы знали с самого начала, кто такая Мира Орфармуд. Вы не просто прикрывали её, и вы водили нас за нос, направляя расследование по ложному следу. Вы предатель в мундире магической полиции.

Слово «предатель» прозвучало как формулировка обвинения, а не личная обида. Для Вейна предательство не было абстракцией – он слишком хорошо помнил, как выглядит изнутри разорванный магическим выбросом дом, и сколько трупов приходится складывать в ряд после того как кто‑то решил «чуть‑чуть» нарушить протоколы.

Алан встретил его взгляд без колебаний. В зелёных глазах, помутневших от боли, всё ещё горел огонь.

– Доказательства? Или инквизиция теперь работает на голых подозрениях? Анонимных доносах, например? – он едва заметно кивнул в сторону, откуда пришёл Вейн. – О, простите, я забыл. Для вас подозрение – это уже приговор.

Память, как назло, подсунула запах гари. Не здешней – той, давней, когда он впервые увидел работу Вейнa не на бумаге, а в поле. Тогда над выгоревшим кварталом ещё поднимался сизый дым. Вейн стоял посреди этого ада, чёрный мундир покрыт белыми пятнами штукатурки, и, с каким‑то страшным спокойствием, диктовал протокол: «подозреваемый маг без лицензии, неконтролируемый выброс, семь погибших, девять раненых…».

Вейн не дрогнул. Он наклонился ближе, его шёпот был подобен шипению змеи.

– Не упрощайте, капитан. Я не требую признания в том, что вы маг. В конце концов, ваша лицензия всегда на нашем столе, а вы на прицеле. Но покрывать её? Рисковать своим положением, репутацией, жизнью ради беглой магички? Это смахивает на сентиментальную слабость. А слабость – это грех.

Слово «грех» прозвучало не как пустая церковная формула. Вейн проговорил его так, как другой сказал бы «нарушение устава» или «боевой просчёт». Он верил в это – не показной верой, не ради карьеры. В его мире слабость одного могла обойтись в десяток трупов. Он видел это собственными глазами, и Создатель, чьи символы висели в каждом зале инквизиции, был для него не абстрактным идеалом, а попыткой придать смысл хаосу.

Он выпрямился и с лёгким, почти механическим движением повернул один из рычагов на раме. Металл заскрипел, и Алан ощутил, как его тело неестественно вытягивается, суставы заныли глухой, раздирающей болью. Он резко вдохнул, но не издал ни звука.

– Где… она сейчас? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

Вейн приподнял бровь, в его глазах вспыхнул интерес.

– Мадемуазель Кортис? В безопасности. В объятиях своего жениха. Кажется, вы переоценили свою важность в её жизни, капитан. Она сделала выбор. Разумный выбор.

– Миранда… не сделала бы его добровольно, – прошипел Алан. Пот стекал у него по виску.

– «Миранда»? – Вейн улыбнулся, и это было страшнее любой гримасы. – Как трогательно. Вы действительно питали к ней чувства. Жалкие отблески надежды в глазах загнанного зверя. Это ваша ахиллесова пята, Торнфилд. Вы позволяете сердцу управлять разумом.

Он сделал паузу, давая боли сделать свою работу. Для Вейнa чувства были не естественной частью человеческой природы, а переменной в уравнении риска. Чем сильнее привязанность, тем легче через неё давить, манипулировать, подкупать. Он видел, как маги сходили с ума, пытаясь спасти близких, и превращали целые кварталы в стекло и пепел. В его личных молитвах Создателю наверняка было больше просьб о стойкости и ясности, чем о милосердии.

– Вспомните свой отряд. Тех двоих, что отдали жизни по приказу Лоренса. Вы горели местью. Я это видел. Это была праведная ярость, направленная на благое дело для всего Ронгарда. А теперь? Вы променяли долг на… что? На смущенный взгляд зеленоглазой обманщицы?

Упоминание Эванса и Рида отозвалось в голове Алана глухим ударом. Лица, которые он старательно отодвигал на задворки памяти, вдруг встали перед глазами так ясно, что даже свет лампы на миг померк: веснушчатый нос Эванса, торчащий черный локон Рида, их глупые споры о том, кто варит более отвратительный кофе в Управлении. Он помнил, как Вейн смотрел на него после того провала. Там не было пронзительно‑личной ненависти. Скорее, с жестокой, но честной оценкой: «ты был хорош, но не безупречен. И за твоё «не безупречен» заплатили другие».