Роза, что Изменила Графа: История Попаданки (СИ) - Павлова Виктория "Эмбертория" - Страница 42

Чабрец

Его я нашла на солнечной полянке. Фиолетовые цветки уже распустились, привлекая первых пчел.

— Сильный запах — сильные свойства, — вспомнила я мамины слова.

Сорвала несколько веточек, размяла пальцами — воздух сразу наполнился пряным ароматом.

Подорожник

Он рос прямо у тропинки, будто ждал меня. Широкие листья, пронизанные жилками.

— Растение путников, — улыбнулась я.

Сорвала два самых крупных листа. Они будут не только для отвара, но и для компресса.

С полным котелком воды и охапкой трав я вернулась в домик. Теодор все еще метался в жару, но теперь хотя бы не стонал.

— Сейчас помогу, — прошептала я, разводя огонь в печи.

Медный котелок зашипел, когда я поставила его на жар. Первой отправила в воду кору ивы — она должна прокипеть дольше всех.

Пока варился отвар, я размяла подорожник в ступке, наложила кашицу на чистую тряпицу и приложила Теодору ко лбу. Он вздохнул глубже, чуть расслабился.

— Работает, — облегченно выдохнула я.

Дымок от котелка потянулся к потолку, смешиваясь с запахом трав и древесины. Горьковатый, но такой родной аромат...

Я помешала отвар деревянной ложкой, добавила чабрец, потом ромашку.

— Еще немного, — сказала я, больше себе, чем Теодору.

За окном пели птицы. Где-то далеко, за лесом, нас, наверное, уже искали.

Но пока — в этом старом домике, среди запахов лечебных трав и тихого потрескивания огня, было почти... спокойно.

Почти — как дома.

Я помешивала отвар деревянной ложкой, наблюдая, как травяные крупинки танцуют в кипящей воде. И вдруг меня осенило — это ведь тоже своего рода зельеварение. Только вместо слез единорогов и крыльев летучих мышей здесь кора ивы да ромашки с лесной полянки. Без магии, без таинственных ингредиентов — просто знания, переданные мне из другой жизни.

"Как же все-таки странно устроены миры..." — подумала я, снимая котелок с огня. Отвар приобрел насыщенный золотистый оттенок и пах одновременно горько и уютно — как детство, проведенное на даче у бабушки.

Я тяжело вздохнула, процеживая жидкость через чистую тряпицу в глиняную кружку. "Когда все это закончится..." — мысль оборвалась сама собой, потому что конца пока не было видно. Но я все равно продолжила, уже вслух:

— Как только выберемся из этой передряги, мы с тобой отправимся к единорогам. Настоящим.

В голове тут же всплыла привычная веселая ухмылка Теодора — та самая, когда один уголок рта поднимается чуть выше другого, а в глазах появляются озорные искорки. Воображение услужливо дорисовало и его ответ:

"Ну конечно, моя храбрая травница! Только давай сначала научимся убегать от одного чародея, прежде чем лезть к мифическим существам, которые могут проткнуть нас рогами просто за то, что мы не так посмотрели."

Я невольно улыбнулась, представляя, как он скрещивает руки на груди и поднимает одну насмешливую бровь. Но тут же мысленно добавила его же голосом, уже более мягким:

"Хотя... ради тебя я, пожалуй, рискну. Только представь — я, Теодор, наследник своего отца, буду собирать слезы единорогов как какой-то аптекарь!"

Отвар в кружке немного остыл. Я осторожно приподняла голову Теодора, поднеся напиток к его губам.

— Пей, — прошептала я, — наберешься сил, чтобы потом шутить покрепче.

Он сделал глоток, сморщился, но глаза его уже смотрели осознаннее. И в них читалось то самое обещание, которое мы пока не могли произнести вслух — что мы выберемся. Что увидим единорогов. Что все это не зря.

День тянулся медленно, как густой лесной сироп. Теодор то впадал в беспокойный сон, то просыпался на мгновение, но взгляд его оставался мутным, не осознающим. Я не могла просто сидеть и ждать — руки сами тянулись к работе.

Печь пожирала поленья с ненасытностью дракона. Я вышла наружу, вооружившись старым топором, оставленным в домике. Лес стоял тихий, лишь ветер шевелил верхушки сосен.

Сухие ветки находила легко — они хрустели под ногами, выбеленные солнцем и временем. Но для настоящего тепла нужны были толстые поленья. Я приметила давно упавшую березу, уже покрытую мхом, но сердцевина ее еще была твердой.

Топор врезался в древесину с глухим стуком. Запах свежей щепы разлетелся вокруг. "Мама говорила, что березовые дрова горят ровно и долго" .

Связку хвороста и несколько поленьев я притащила обратно, сложила аккуратно у печи. Огонь сразу ожил, затрещал веселее, будто благодарил за угощение.

Я, огляделась. Пыль лежала толстым слоем на полу и мебели. Я развела в ведре мыльную воду — кусок хозяйственного мыла нашла в шкафу, пахнущего травами и чем-то резким, аптечным.

Тряпкой вымыла пол, выгоняя серые завитки грязи из щелей между досками. Вода быстро чернела. Пришлось сбегать к ручью еще раз, а потом еще. Ноги ныли, спина гудела от напряжения, но чистый пол, на котором теперь отражался огонь камина, стоил того.

Протерла пыль с мебели, вытряхнула одеяло на крыльце, подставив его редкому солнцу.

"Для больного грязь опасна" , — вспомнились слова бабушки из прошлой жизни.

Подумав, что мама обычно делала когда я болела, поняла: Теодору нужно было что-то питательное. В охотничьем домике нашлась соль, сушеные травы в жестяной коробке, даже немного зерна. Но мяса не было.

Я взяла нож и вышла в лес.

Птица попалась мне быстро — рябчик, клюющий ягоды у подножия ели. Я замерла, нащупывая в себе магию. Огонь собрался на кончиках пальцев, сверкая, как раскаленная проволока.

Выстрел был точным.

Но когда я подняла еще теплую птичку, в горле встал ком. Перья такие мягкие, глазки-бусинки...

— Прости, — прошептала я, — но он должен поправиться.

Слезы капали на перья, пока я ощипывала тушку. Потом потрошила, стараясь не думать о том, что держу в руках еще недавно живое существо.

В котелке зашипел жир, когда я поджарила кусочки мяса. Аромат разнесся по домику, такой домашний, такой нормальный среди всего этого хаоса.

Залила водой, добавила горсть зерна, щепотку сушеных трав. Бульон закипел, запах стал гуще, насыщеннее.

Я помешивала его, глядя, как пузырьки поднимаются со дна.

— Скоро поправишься, — сказала я спящему Теодору, — и тогда мы...

Голос сорвался. Что тогда?

Бежать? Сражаться? Искать единорогов?

Капля упала в котелок. Соленая.

Я вытерла лицо рукавом и снова принялась мешать.

За окном темнело. Но в домике теперь было чисто, тепло, и пахло бульоном.

И это пока было главное.

Вечерние тени уже заползали в углы комнаты, когда Теодор зашевелился. Я сразу подняла голову, отложив в сторону тряпку, которой протирала пыль с оконных рам.

Он моргнул, медленно, будто веки были налиты свинцом. Потом попытался приподняться, но я тут же приложила ладонь к его плечу.

— Не двигайся. Сначала вода.

Поднесла к его губам кружку. Он сделал несколько глотков, потом слабо скривился.

— Ты... собираешься меня отпаивать, как птенца? — голос его был хриплым, но в нем уже чувствовалась знакомая насмешливая нотка.

Я не ответила, только приподняла бровь и поднесла ложку бульона.

— А теперь ешь.

Теодор покосился на котелок, от которого валил аппетитный пар.

— Это что, твои кулинарные эксперименты? — он с трудом приподнялся на локте. — Или ты наконец-то решила меня отравить?

Я сунула ему ложку прямо в руку.

— Раз шутишь, значит, идёшь на поправку. Ешь.

Он вздохнул, но подчинился, осторожно пробуя бульон. Потом замер, брови поползли вверх.

— Оно... съедобно.

— Ты просто голодный, — фыркнула я, но внутри что-то ёкнуло от глупой радости.

Он доел молча, потом откинулся на подушки, закрыв глаза.

— Спасибо тебе.

Два простых слова, а у меня вдруг перехватило дыхание.

— Не за что, — пробормотала я, забирая пустую миску.

Он уже снова засыпал, но перед тем, как погрузиться в сон, успел пробормотать: